Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 47)
– Это моя вина, – шепчу я ей. – Я хотел, чтобы джинн забрал Руну-Диди, а не меня.
– Не говори ерунды, – говорит она, но мягко. – Ты не похититель. Это злодей из нашей басти.
– Джинны не слушают тебя или кого-то еще, – говорит Фаиз. – Они делают что хотят.
Вскоре остаемся только я, мама Бахадура и моя Ма. Мама Бахадура ведет нас в дом и садится в углу, кашляя, изредка ловя взгляд Ма и плача. Она рассказывает Ма, как однажды утром поймала Бахадура на том, как он засовывал кухонный нож в школьную сумку. Когда она спросила, что он собирается делать с ножом, он ответил: «Я забираю его, чтобы папа тебя не зарезал».
– Вот как сильно он переживал за меня, – говорит мама Бахадура. – А что для него сделала я?
Вскоре она тоже уходит. Смог проникает через полуоткрытую дверь, затемняя нашу и без того тусклую лампочку.
Папа приходит домой один, качая головой.
– Ее там нет, – говорит он Ма, и Ма разражается громкими слезами, и Папа тоже плачет, и они похожи на маленьких детей.
– Вы ходили в Шайтани Адду? – спрашиваю я у Папы. – Ты говорил с тем мальчиком, который всегда ходит за Руну-Диди? Вы видели где-нибудь ее школьную сумку? – я задаю вопросы детектива, они звучат глупо у меня в ушах: словно я говорю о незнакомце, а не о родной сестре.
– Тот мальчик сказал что-то странное, – отвечает Папа, но он говорит с Ма, а не со мной. – Сказал, что после того как Руну поговорила с тренером, она пошла и встала у того места, которое Джай называет Шайтани Аддой. Как будто хотела, чтобы ее украли. Там пусто даже днем. Мальчик сказал, – рыдания Папы сотрясают его плечи и грохочут в груди, – что Руну его оттолкнула. Толкнула так сильно, что он упал. После этого он пошел домой.
– Он действительно пошел домой? – спрашиваю я.
– Соседи видели его. Он помогает их детям с домашней работой, и вечером он им тоже помогал.
– Зачем Руну делать что-то подобное? – спрашивает Ма.
– Это моя вина, – говорит Папа, яростно хватаясь за волосы, будто хочет вырвать прядь за прядью. – Это все моя вина.
Утром мы идем
в полицейский участок, где возле стола старшего констебля уже стоят амми Фаиза и Ваджид-Бхай. Требуя правосудия, Ваджид-Бхай устало сутулится, слова легко льются из его рта. Должно быть, он повторяет полицейским одно и то же уже десять-двенадцать дней. Амми Фаиза сжимает какую-то папку, которую время от времени протягивает полицейскому, но тот делает вид, что не видит ее.
Я смотрю на белую матерчатую сумку в руках у Папы. В нее Ма положила тюбик из-под «Парашюта». Как бы я хотел отработать больше дней, положить в тюбик больше рупий. Ма так и не открыла его, чтобы проверить, сколько внутри денег.
Еще в сумке фото Руну-Диди. Мне не нужно было говорить Ма и Папе, что для расследования дела о пропавшем ребенке нужна его фотография. Oни и так это знали. На фото Диди получает грамоту за победу в эстафете. Она и человек, вручающий ей грамоту, стоят вполоборота к камере, и Диди улыбается так, словно предпочла бы не улыбаться. На оранжевой ленте вокруг ее шеи висит медаль.
У нас нет подходящих фотографий Руну-Диди из студии, как у Бахадура и Чандни, и ни одной семейной фотографии, где мы все вместе стояли бы на фоне складок раскрашенной занавески, изображающей Тадж.
Перед Ма останавливается женщина в зеленом сари с паллу на голове, оберегающая обеими руками ребенка в животе.
– Мои дети тоже пропали, – говорит она. – Кабир и Хадифа.
– Вы говорили с полицией? – спрашивает Папа.
Мужчина рядом с беременной женщиной, видимо, Аббу Кабира-Хадифы, шепчет:
– Мы не должны оставлять их в покое, пока они не начнут что-нибудь делать.
Они просят нас пойти с ними к младшему констеблю – тот, сочувственно кивая, выслушивает мужчину, который, судя по одежде, работает в классном офисе. Водитель автобуса помял его машину стоимостью тридцать два лакха рупий. Когда полицейский слышит цену, то шипит, словно обжег руки горячей водой.
– Не меня вам нужно убеждать в невиновности вашего сына, – говорит старший констебль амми Фаиза и Ваджид-Бхаю в другой части комнаты. – Поговорите со своим адвокатом. Магистрат разрешил нам задержать его еще на пятнадцать дней, и только магистрат может приказать нам освободить его.
По крайней мере, они знают, где Тарик-Бхай, даже если он в таком ужасном месте, как тюрьма. Я бы предпочел, чтобы Руну-Диди сидела в тюрьме, а не в машине похитителя, или в кирпичной печи, или в животе у джинна.
Нас подзывает старший констебль. Он просит Ваджид-Бхая и амми Фаиза уйти. Амми Фаиза поглаживает Ма по руке, когда проходит мимо нас.
Ма и Папа, а также аббу и амми Кабира-Хадифы начинают говорить все одновременно.
– Помедленнее, – говорит старший.
Звонит мобильный Ма, и за те две секунды, которые ей требуются, чтобы прервать звонок, старший ругает ее:
– Вы что, думаете, у меня тут базар, по которому можно шляться взад-вперед, не торопясь выбирая, что купить?
– Это моя леди-босс, – отвечает Ма. – Должно быть, хочет узнать, почему я не пришла.
Папа дает старшему констеблю фото Руну-Диди и говорит, что она лучшая спортсменка в школе, а может быть, даже во всем штате. Он говорит, что она будет участвовать в Национальных Играх и Играх Содружества Наций, когда станет постарше.
Когда я расскажу Руну-Диди, как Папа хвалил ее, она засмеется и скажет: «Кто бы мог подумать, что у него для меня нашлось доброе слово
– Я тебя раньше видел, – говорит старший, помахивая мне папкой. – Ты в тот день сбежал из школы, потому что тебе стало скучно.
Ма и Папа сердито смотрят на меня.
Я не вижу золотую цепочку мамы Бахадура на шее старшего. Может он продал ее и поделил деньги с младшим.
– Вы повесите фото Руну-Диди в Интернете, чтобы разослать его в другие полицейские участки? – спрашиваю я.
– У нас тут что, Бемкеш Бакши под прикрытием?
Старший смеется, как будто отмочил отличную шутку. Я кусаю щеки изнутри, как Фаиз, чтобы не заплакать.
Папа достает тюбик из-под «Парашюта» из сумки и ставит его на стол констебля.
– Мы можем раздобыть больше, – говорит он.
– Думаете, мне нужно масло для волос? – спрашивает старший, но тюбик берет, открывает крышку и смотрит, что внутри. Взгляды аббу и амми Кабира-Хадифы грустнеют. Наверное, им нечего дать полицейскому.
Старший возвращает фотографию Диди Папе.
– Интернет? – спрашиваю я.
– Сейчас не работает, – отвечает он.
Ма и Папа умоляют его. «Возвращайтесь через два дня
Выйдя из полицейского участка, я говорю Папе:
– У нас нет второго тюбика из-под «Парашюта», чтобы снова заплатить ему.
– По крайней мере, он вас выслушал, – говорит аббу Кабира-Хадифы. – Нам он сказал, что снесет нашу басти, потому что у него от нее одни лишь неприятности.
Ма смотрит в небо, как будто надеется, что Бог сойдет с небес и даст нам ответ, но смог держит свое пальто наглухо застегнутым и не пропускает ни единого лучика света.
Папа и Ма решают, что они должны проверить те больницы, которые Папа не успел проверить прошлой ночью. Я думаю, речь о приемных покоях, но, возможно, они имеют в виду и морги, но не хотят говорить слово «морги» при мне.
Мамина хайфай-мадам снова звонит ей на мобильный. На этот раз Ма берет трубку. Она объясняет, почему сегодня не сможет прийти на работу. Хайфай-мадам не на громкой связи, но мы все равно слышим ее: «И когда ты придешь? Завтра? Послезавтра? Может, мне найти новую баи на твое место? Твоя дочь, должно быть, сбежала с каким-нибудь парнем».
Ма ничего не отвечает, просто обрывает ниточки, которые торчат по краю ее паллу. Наконец она говорит:
– Два дня, мадам. Это все, чего я прошу. Пожалуйста, простите меня за то, что доставляю вам столько хлопот.
После того как она вешает трубку, Папа говорит, что они с аббу Кабира-Хадифы пойдут по больницам. Ма и амми Кабира-Хадифы отправятся домой со мной.
– Я не боюсь моргов, – говорю я. Я видел морги в «Полицейском патруле
Взрослые смотрят на меня в ужасе, как будто я сказал слово, которое нельзя произносить вслух, потому что оно приносит несчастье.
– Почему бы тебе не помочь маме поискать Руну на базаре? – предлагает мне Папа.
Папа и аббу Кабира-Хадифы нанимают авторикшу, чтобы тот повез их по больницам. Мы с Ма и амми Кабира-Хадифы идем на Призрачный Базар. Мимо нас едут машины, но они больше не шумят. Между мной и миром выросла стеклянная стена.
Мы с Ма проходим по переулкам Призрачного Базара, спрашивая про Руну-Диди. Описываем ее снова и снова.
– Ей двенадцать, – говорит Ма.
– Тринадцать через три месяца, – говорю я. Мой день рождения через месяц после Диди.
– Волосы завязаны в хвост, с белой резинкой, – говорит Ма.