Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 49)
Руну оттянула ремешок сумки там, где он врезался ей в плечо. Она никогда не подавала виду, что ее волнуют мальчишеские рейтинги, но они иногда все же смущали ее разум. Почему у нее три звезды, а не четыре, как у Джанви, или даже пять, как у Митали? Почему у Тары две, когда с ее внешностью она могла бы стать мисс Вселенной? В те дни, когда рейтинги обновлялись, мальчишки приставали к ней и Таре, как будто рассчитывая, что шансы получить согласие сходить на свидание выше всего в те дни, когда у девочек меньше уверенности в себе. Преданность Правина, что странно, оставалась неизменной, вне зависимости от всех этих граффити.
Руну никогда не мечтала влюбиться, ни в Правина, ни в старшеклассников, которые меняли прически следом за героями фильмов; и уж точно не в гангстера-Четвертака, который преследовал взглядом любую девушку в окрестностях. Она не хотела никаких романов. Все, о чем она мечтала – подняться на пьедестал и склонить голову, чтобы на ее шею повесили золотую медаль. (Нации? Штата? Района?
– Разве сейчас не время тренировки у девочек? – спросил Правин, огибая колонну, чтобы наконец заговорить с ней. Он указал носом на угол площадки, где тренер разравнивал землю подошвами потертых кед. Она тренировалась на этой площадке, среди мусорок-пингвинов, качелей и горок, и все равно бегала быстрее большинства учеников частных школ. Ее скорость делала ее особенной. Без своей скорости она стала бы ничем, не-личностью. Эта мысль была словно рука, раздирающая ее ребра. Грудь сильно болела, голова пульсировала.
– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил Правин, его голос был еле слышен, как будто он не мог поверить, что разговаривает с ней.
Она прижалась спиной к столбу и наблюдала, как другие девочки из команды – Харини никогда не сравниться с ней в скорости – кивали, слушая инструкции тренера. Руну резко выдохнула. Картинка перед глазами исказилась и поплыла. Правин положил руку ей на плечо, поверх ремешка сумки.
– Руну, Руну.
Его голос стряхнул пелену, помутившую ее зрение. Она отдернула плечо от его руки, сжав рот в гримасу.
– Не трогай меня, – сказала она.
– Ты чуть не упала в обморок, – ответил он, прыщи на лице стали еще краснее.
– Отвали от меня, – сказала она и побежала на площадку.
Тренер кивнул ей и сказал:
– Знал, что ты не сможешь остаться в стороне.
– Меня тут нет, – сказала она, и от этих слов ей захотелось разрыдаться.
– Мне не нравится, когда наблюдают за тем, как тренируется моя команда, – как всегда сурово сказал тренер. – Если ты не собираешься присоединиться к ним, – он махнул рукой на других девочек, – то, пожалуйста, уходи.
Запыхавшиеся девочки из ее команды с ужасом смотрели, как она наполовину подняла руку в жесте, который, как она надеялась, вышел и приветственным, и прощальным. Они были ее племенем (даже Харини), эти упорные девочки, ее соперницами, которые бегали, потому что хотели спортивную студенческую стипендию или рассчитывали получить надежную государственную работу по спортивной квоте после колледжа. Она смотрела на них с завистью. Она вспоминала их поездки на школьные соревнования: как они делились хорошими секретами, и плохими секретами, и позорными секретами – и не знала, что будет делать без них, без надежды, без мечты.
Небо висело низко, отрезая у школы крышу. Она вышла с площадки на улицу. Пустые обертки и миски из фольги шуршали и ярко поблескивали на земле. Улица была пустынна. Продавцы переместили свои тележки туда, где были клиенты. Она почувствовала себя такой одинокой, что это ее испугало – не из-за злых джиннов, что не давали покоя ее брату, и не из-за мужчин, что сделали слишком много глотков деси дару и пытались ущипнуть каждую проходящую мимо женщину за задницу. Кто она, если не атлет?
Она раздумывала, разрешат ли ей родители вернуться к тренировкам, когда похищения кончатся. «Джая нужно научить математике», – представила она слова отца. «Воду нужно приносить каждый вечер», – добавила бы мать. Как будто она существовала исключительно для того, чтобы заботиться о брате и доме. А потом ей придется точно так же заботиться о муже, и ее руки пропахнут коровьим навозом. Ее собственные мечты не имели значения. Казалось, никто не хотел замечать амбиции, которые бурлили у нее внутри; никто не предполагал, что она
Когда она добралась до Призрачного Базара, то на мгновение остановилась, чтобы поправить и затянуть хвостик. На заплеванных пааном стенах вокруг нее были расклеены объявления о компьютерных классах, банковских и страховых экзаменах, частных уроках и призывы политиков на голосование. Она горела от похабных взглядов мужчин, продающих морковь, редис и перец. Она хотела бы быть мальчиком, потому что мальчики могли сидеть на дренажных трубах, курить биди, и никто не думал их останавливать.
Она зашла в магазин тканей, и девушка-продавщица подозрительно посмотрела на нее, когда она принялась разглядывать товары. Руну попросила девушку достать с полки за прилавком ткань для кофты цвета морской волны (она достаточно часто видела море по телевизору). Продавщица заколебалась, ее глаза спрашивали, зачем кому-то в такой дрянной форме может понадобиться этот блестящий материал. Руну начала придумывать историю о свадьбе, которую должна посетить, одновременно представляя тренировку своей команды и скучая по вкусу пыли во рту, и песку в глазах, и стуку сердца. Картины бега перемешались с историей про выдуманную свадьбу, так что продавщица спросила: «Невеста сбежала? А как же свадьба?»
Должно быть, она случайно произнесла что-то вслух, словно разговаривая во сне. Смущенная Руну ощутила материал кофты у себя между пальцами и сказала: «Не то».
Она повернулась на пятках и побежала прочь из магазина и с базара, пока не добралась до шоссе. Ее плечи и школьная сумка задевали незнакомых мужчин и женщин. Затем она столкнулась с малышом, который повалился на землю и завопил, хотя был невредим. Его мать замахнулась на Руну сумкой, но промазала на миллиметр. Волна ярости толкала Руну вперед. Но куда она бежала? Кто знает, кому какое дело, ей – никакого.
Она шла по шоссе, чувствуя запах кукурузных початков, которые торговцы жарили на углях, наблюдая, как продавцы бхелпури ставят почти опустевшие корзины себе на головы и складывают плетеные подставки – их трудный рабочий день наконец-то заканчивался. Каменные плиты на тротуаре тряслись от каждого шага. Люди шипели на нее за то, что она мешалась под ногами. Она двигалась без цели: они замечали это по ее походке. Они-то торопились готовить ужин, не опоздать на поезд Фиолетовой ветки, проверить домашнюю работу своих детей. Когда толпа на мгновение расступилась, она увидела молодого человека, что по-хозяйски стоял рядом со стальной коробкой на колесах, на которой было написано:
Он уставился на нее, словно она сумасшедшая, что, учитывая все обстоятельства, было вполне возможно. Машины двигались по шоссе в потоках света. Ее мать, должно быть, вернулась домой и уже вне себя от беспокойства. Руну слышала голос Джая, предлагающий всякие тупые идеи, как ее найти, подсмотренные в «Полицейском патруле». И родители, вероятно, послушают его. Джай не Руну. Джай не девчонка. Она перевернула ладони вверх и посмотрела на мозоли на пальцах – следы каждого ведра воды, которое она притащила, каждого баклажана, который нарезала, каждой рубашки, которую постирала. На ее руках остались черные полоски там, где пламя обжигало ее, когда она готовила. Это были линии жизни, что врезались ей в ладони, что запечатали ее судьбу.
Продавец воды нерешительно приблизился к ней. Мимо по шоссе проехал автобус, водитель держал руку на сигнале, и гудок был похож на бесконечный крик.
– Ты потерялась? – спросил продавец. – Что ты здесь делаешь?
– А вам какое дело? – спросила она, но только про себя. Она отвернулась и отошла от него, вспомнив, что именно поэтому начала бегать, и бегать быстро; она не хотела, чтобы люди спрашивали ее, почему она сморкается, почему ест гол гаппу или почему наблюдает, как дождь падает с неба. Ни одна часть ее жизни не принадлежала ей полностью, ни единого уголка в мире. Беговая дорожка была единственным местом, где она чувствовала себя в одиночестве, даже если за ней наблюдала сотня глаз; на дорожке была только она и звук ее обуви, ударяющейся о землю.
– Руну? – раздался голос, дрожащий от нерешительности. Правин выступил вперед, засунув руки в карманы. – Я слышал, что дети пропадают в этом самом месте, – сказал он. – Тебе нужно идти домой.
Она осмотрелась и поняла по электрическому трансформатору, огражденному металлическим забором, что оказалась в Шайтани Адде из рассказа Джая. Что-то привело ее сюда: гнев, печаль или эмоция, для которой она не могла подобрать имя.
– Руну, чало, – сказал Правин.
– Попробуй «Клерасил», – мягко прервала она. – Может быть, он поможет.