Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 37)
Баба разглаживает бороду правой рукой. Словно по волшебству на кончиках его пальцев собирается пепел. Он стряхивает пепел в протянутые ладони папы Аанчал, затем обнимает и бьет его три раза по спине.
У папы Аанчал начинается приступ кашля. Он такой слабый – не думаю, что он мог что-то сделать со своей дочерью. У него не хватило бы сил поднять даже такую малышку, как Чандни. Я думаю, мы должны убрать его из нашего списка подозреваемых.
Встает Пьяница Лалу, и его слабые руки качаются, как мертвые ветви, которые вот-вот рухнут на землю.
– Баба истинно говорит, ни одного мусульманина не пропало, – бормочет он, его слова маслянистые от выпивки. – Останови злодеев-мусульман, баба, останови их.
Я смотрю на Фаиза. Он ведет себя так, словно ему все равно, но шрам у левого глаза дергается.
– Она ведь ребенок, – говорит из-за спины бабы мужчина, стоящий рядом с мамой Чандни. Наверное, это ее папа. Его нечесаные волосы поднимаются надо лбом как языки пламени. – Индуска, мусульманка – какая разница?
– Сынок, мы понимаем, – говорит прадхан, оборачиваясь, чтобы взглянуть на него. – Но понимают ли злодеи?
Один мужчина протягивает бабе стакан пахты, которую тот выпивает за два быстрых глотка. Другой мужчина дает ему миску бхелпури[53], которую тот запихивает в рот с помощью деревянной палочки от мороженого. А что, если Баба как Псих; может, он умеет чинить вещи или превращать пепел, висящий в воздухе, в деньги, а смог – в одеяла?
– Как я уже сказал матери и отцу Чандни, – говорит баба, хрустя бхелом и перемещая его из-за одной щеки за другую, – им нужно совершить особую пуджу, чтобы снискать Божьи благословения. Вы, – он указывает на папу Аанчал, Пьяницу Лалу и гладильщика-валлу, – вы тоже можете им помочь.
Сидящие на земле люди поют «
– Так он благословляет людей, – шепчет мне Пари. – Я слышала про этого стук-бабу.
– Он их так благославляет или отправляет в больницу? – шепчу я в ответ. Пари хихикает.
– Дети, подойдите!
Это баба. Не знаю, почему и как он нас заметил. Все остальные теперь тоже на нас смотрят, и я бы очень хотел, чтобы они прекратили это делать и вернулись к тому, чем занимались раньше.
– Это друзья Бахадура, – говорит Пьяница Лалу.
Папа Аанчал смотрит на меня прищурившись, но поколотить не пытается.
Сильные руки подталкивают нас к бабе, который целует наши лбы колючим из-за бороды и усов ртом. Он бьет нас по спине, боль пронзает голову и отзывается в пятках. Фаиза он тоже бьет, и это хорошо – значит, он не понял, что Фаиз мусульманин.
Я бросаю взгляд на Четвертака и Борца, стоящих за спиной Стук-Бабы. Четвертак ухмыляется, когда я потираю ушибленную спину. Борец все еще нашептывает секреты басти прадхану. Он смотрит на нас, но даже если он узнал меня по чайной, по его лицу это незаметно.
Слова Стук-Бабы следуют за нами, когда Пари уводит нас с Фаизом:
– В этой басти поселилось великое зло, которое не держит ответ перед нашими богами, и наше дело – остановить его, прежде чем оно принесет еще больше бед…
Сейчас рождественские каникулы. У нас теперь больше времени, чтобы наблюдать за подозреваемыми – теми, которые не джинны. Пари было вычеркнула чачу по ремонту телевизоров из своего списка, но потом вернула его обратно, из-за того, что его магазин рядом c Шайтани Аддой. Фаиз говорит, что нам с Пари стоит одеться в шафрановое, потому что мы ведем себя как члены «Хинду Самадж». Пари объясняет, что если мы поймаем похитителя, то поможем всем: и индусам, и мусульманам.
Детям-детективам вроде нас отлично удается слежка. Можно брать с собой Самосу, когда он не занят погоней за собственным хвостом и не лакает грязную воду из луж.
Сегодня мы около мастерской по ремонту телевизоров. Фаиз прогулял работу и тоже пошел с нами, потому что беспокоится, что мы с Пари сразу же обвиним чачу в похищении детей, а затем Четвертак и «Хинду Самадж» подожгут чаче бороду или отрубят ему голову мечом. Мы видели, как это делают с мусульманами, в новостях по телевизору. Странно, что Четвертак, наш главный подозреваемый, ведет себя так, словно хочет поймать похитителя.
Прямо сейчас мы скрываем, что занимаемся слежкой, притворяясь, что играем в шарики, которые принадлежат братьям Фаиза. Каждый раз, когда шарики щелкают, Самоса волнуется и слишком громко лает.
– Зачем ты притащил с собой этого идиотского пса? – спрашивает Пари.
– Он может унюхать улики.
– Все на нас смотрят из-за этого Пакоды, – говорит Пари.
– Ты знаешь, что его зовут не так.
– Можешь заставить своего Чоу Мейна заткнуться, пожалуйста? – говорит она.
Фаиз собирает шарики и бросает их в карман: наверное, боится, что Самоса их съест.
Я скармливаю Самосе кусочек галеты, которую Ма дала мне на завтрак. Хорошо, что он любит галеты, а я их ненавижу. Ма думает, что мы с Руну-Диди сидим дома целыми днями и готовимся к экзаменам, которые начнутся, когда школа откроется. Но Диди уходит на тренировки после того, как заканчивает дела по дому. Мы не задаем друг другу вопросов. Мы надежно храним наши секреты.
Чача по ремонту телевизоров выходит из своего магазина с двумя клиентами и видит нас.
– Вы здесь играете, потому что думаете, что Бахадур первым делом придет ко мне в магазин, хаан? – говорит он. – Вы такие хорошие дети.
Он спрашивает, не хотим ли мы чая, и мы говорим «нет», но из-за его слов чувствуем себя так плохо, что отменяем слежку и идем в Шайтани Адду. Мы проверяем, нет ли там улик, которые мог оставить похититель или джинн, но видим лишь мусор, такой же, как и в любом переулке в нашей басти: обертки от ирисок, пакеты из-под чипсов, газеты, втоптанные поскользнувшимися ногами в землю, шарики козьих какашек, коровий навоз, крысиный хвост, оставшийся от птичьего обеда. Сломанная Богиня Сарасвати все еще лежит в траве с ошеломленным видом.
– Мы могли бы рассказать взрослым про это место, – говорю я. – Может быть, они устроили бы здесь дозор, 24/7. Ночью тоже.
– Когда ты стал таким глупым? – кричит Фаиз.
Амулет, который защищает его от плохих джиннов, подпрыгивает вокруг его горла. Самоса тявкает.
– Если расскажешь хоть кому-то хоть что-то про это место, люди стопроцентно обвинят во всем чачу по ремонту телевизоров. Они подумают, что он похититель, так же как подумали вы. – Он топает ногой, в карманах гремят шарики.
– Тебе не надо было его расстраивать, – говорит Пари.
– Мне? Это ты сделала чачу по ремонту телевизоров подозреваемым.
Самоса лает.
Я уверен, что Шайтани Адда – плохое место, полное плохих эмоций, потому что оно заставляет ругаться даже лучших друзей.
Рождество – это еще и день
пуджи «Хинду Самадж», на которой наших богов будут просить сокрушить великое зло, что поселилось у нас в басти. Даже Ма отпросилась с работы на утро, чтобы сходить на нее.
Я в своей обычной одежде, но Ма надела на шею позолоченную цепочку, а на губах у нее – красная помада. Руну-Диди одета в синий сальвар-камиз, переливающийся блестками. Ма заплетает Диди косы, и Диди говорит, что она делает все не так.
– Когда ты была чуть помладше Джая, ты бегала за мной и умоляла заплести тебе косы как у меня, – говорит Ма Диди. – Ты думала, что я красавица.
– Ты все еще красавица, – говорю я, и Ма улыбается. Когда она заканчивает с косичками, то дает Диди браслеты и серебристую цепочку. Руну-Диди теперь выглядит намного взрослее, словно у нее есть секреты, которые мне не разгадать.
Пуджу проводят возле дома Аанчал, но ближе к шоссе, чтобы важным людям из «Хинду Самадж» не пришлось долго пробираться сквозь нашу нечистую басти. Я надеюсь, что люди из дхабы с фотографией Господа Ганпати в дискотечных огоньках и автостоянки не расскажут Ма, что видели меня раньше.
Перед дхабой, словно гигантская красная роза, расцвел красный навес. Под ним на земле разложены коричневые коврики. В центре – кирпичный квадрат, в котором сложены дрова.
Работники дхабы готовят пури. Это самая лучшая часть пуджи: в конце нам раздадут бесплатную еду. Мне жалко Пари и Фаиза, потому что они пропустят пир. Ма Пари ушла на работу, оставив Пари делать уроки дома. Пари не против, потому что она любит учиться.
Пандал[54] пока пуст, за исключением нескольких человек из «Хинду Самадж» в неизменных шафрановых одеждах. Они слоняются повсюду, задрав нос, и указывают другим на то, что необходимо исправить. Я вижу женщину с распущенными спутанными волосами, бегущую в нашу сторону, с ее плеч сползает покрывало, волочится за ней по земле и собирает пыль. Она садится у самого края пандала, возле того входа, что направлен на шоссе. Ее спина упирается в столб, который выглядит так, словно может переломиться в любой момент. Мы с Ма идем к ней, а Руну-Диди остается, чтобы мы не потеряли наши места.
– Что случилось? – спрашивает Ма у женщины, в которой я узнаю маму Чандни. Потом Ма кричит на работников дхабы: – Принесите ей воды. Быстрее.
Люди из дхабы приносят маме Чандни стальной стакан, наполненный водой до краев. Она быстро пьет, смотрит на Ма и говорит:
– Я ходила в полицейский участок.
– Зачем? – спрашивает Ма.
– Хотела, чтобы они пришли на пуджу, чтобы послушали, что баба скажет про Чандни. Мою дочь, что пропала.
Ма кивает головой.