Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 39)
Я раздумываю, не может ли Тарик-Бхай быть похитителем, но это кажется невозможным. Я знаю Тарик-Бхая всю жизнь. Он ни разу не пытался меня украсть.
– Нас проклял злой джинн, – говорит Фаиз. – Он смотрит, как мы плачем, и радуется, и танцует. – Он давит языком на щеку изнутри и перекатывает его туда-сюда, как будто это поможет остановить слезы.
– Пошли в участок, – говорю я.
– Я обещала моей маме и твоей маме, что мы останемся здесь, – говорит Пари.
– Тебе идти необязательно, – говорю я.
– Йа Аллах, – говорит Фаиз и бьет себя по лбу ребром правой ладони, потом бьет опять.
– Не делай так, – говорит Пари, ее голос надламывается, как будто она сейчас тоже расплачется. Затем она закрывает дверь в дом и засовывает ноги в чаппалы. – Мы пойдем все вместе.
Мы узнаем у авторикш и продавцов на шоссе, где находится полицейский участок. Никто из нас там раньше не бывал. Мы идем быстро, Пари держит Фаиза за руку, и это смущает.
У полицейского участка стоят группки женщин в черных абайях и мужчин в тюбетейках. Некоторые женщины кричат и бьют себя в грудь. Мужчины шепчутся об «уликах», которые полиция может подкинуть в их дома, чтобы доказать, что арестованные действительно преступники. «
Полицейский участок выглядит как обычный дом. Его окна дребезжат, а на желтых стенах расползаются влажные коричневые пятна, хотя дождя не было уже целую вечность. Когда мы заходим внутрь, там так темно, что глазам требуется несколько минут, чтобы приглядеться. Сердце у меня бьется словно перед тем, как нужно показывать Ма оценки за экзамен.
Воздух в комнате тяжелый от бормотания и звонков телефонов, городских и мобильных. Ноги у меня трясутся, как трава на ветру, или это просто у меня такое ощущение. Я подхожу поближе к Пари и Фаизу.
Столы полицейских заставлены громоздкими компьютерами и пыльными стопками папок, связанных веревками. В одном углу комнаты справа от нас – амми Фаиза и Ваджид-Бхай, сидящие перед младшим констеблем, который приходил к нам в басти вместе со старшим, чтобы забрать цепочку у мамы Бахадура.
– Ваши люди пришли, чтобы бунтовать против нас, ну отлично, – говорит им младший, голос у него громкий, а лицо надулось от важности. – Но сперва посмотрите, какие у нас условия в этом месте. Мы не в одном из тех киберполицейских участков, которые вы видели по телевизору. У нас даже нет кондиционера. Нет питьевой воды. Нам приходится тратить деньги из собственного кармана, чтобы купить двадцатилитровую бутылку «Аквафины». Каждый, кто работает в этом участке, уже хотя бы раз переболел малярией или лихорадкой денге. Думаете, нам легко?
– Никто так не думает, – говорит Ваджид-Бхай.
– Если твой брат не преступник, магистрат отпустит его, и ты сможешь забрать его домой, – говорит младший Ваджид-Бхаю.
– Пожалуйста, прошу вас, посмотрите, старая женщина падает к вашим ногам, не держите моего сына привязанным к нарам, – всхлипывает амми Фаиза. – Позвольте ему сесть. Он не сбежит, клянусь именем Аллаха.
Мы оглядываемся, чтобы понять, где держат Тарик-Бхая. Комната, в которой мы находимся, как коридор с дверью, ведущей во вторую комнату, откуда мы слышим стоны: должно быть, это и есть камера. Фаиз бежит к ней, а мы бросаемся за ним. Полицейский, который сидел за шатким столом с засунутыми под две ножки сложенными газетами, вскакивает и ковыляет к нам, крича: «Стоп-стоп». Мы не останавливаемся.
Чача по ремонту телевизоров прикован к стулу. В углу стоят двое мужчин, их руки и ноги связаны веревкой. Тарик-Бхай сидит на полу, голова на коленях, руки связаны за спиной и прикованы к ножке скамьи. Фаиз на секунду его обнимает, пока полицейский не оттаскивает его.
– Убирайтесь, – говорит нам полицейский. – Хотите, чтобы вас тоже арестовали? – он хватает Фаиза за шиворот и выволакивает его из комнаты.
Мы бежим за ними, Пари кричит:
– Не смейте! Не смейте ничего делать с ним! Я пожалуюсь комиссару! Так нельзя, вы связали нашего брата как животное! Это покажут по телевизору, а вас завтра уволят!
Полицейский отпускает Фаиза и поворачивается к Пари.
– Если это покажут по телевизору, может, нам выделят настоящую камеру, – говорит он, скрывая удивление на своем лице так, чтобы выглядеть поважнее. – А еще не забудьте рассказать телевизионщикам, что у нас тут нет инвертора, поэтому, когда отключают электричество, у нас его нет по восемь часов или дольше. А еще расскажите им, что у нас в казармах крысы, окей? Не забудьте.
Ваджид-Бхай спешит в нашу сторону. Он разглаживает свитер Фаиза там, где он помялся от хватки полицейского.
– Что ты тут делаешь? Я же велел тебе оставаться дома, – говорит Ваджид-Бхай. Но он разрешает нам постоять с ним, пока они с младшим констеблем разговаривают.
Амми Фаиза обнимает Фаиза и плачет.
– Ты видел, что они сделали с твоим братом, – говорит она.
Ваджид-Бхай говорит полицейскому, что наймет адвоката.
– Ну попробуй, – смеется тот.
– Отведите Фаиза домой, – говорит его амми, подталкивая Фаиза к нам, а затем вытирает щеки. – Фарзана, наверное, ломает голову где он.
– Как мы оплатим адвоката? – спрашивает Фаиз, когда мы оказываемся на улице. – Он, наверное, стоит тысячи рупий.
– Мы что-нибудь придумаем, – говорит Пари.
Сегодня последний день в году,
и уже стемнело, но Папа и Ма еще не вернулись домой. Я сижу рядом с входной дверью и слежу глазами за воздушным шаром в форме медведя, с которым какой-то мальчик бегает в смоге. Должно быть, он стащил его из новогодних украшений на Призрачном Базаре.
Ма опаздывает, потому что ее хайфай-мадам устраивает вечеринку, которая начнется ночью и продолжится до утра. У нас в басти не бывает новогодних вечеринок, хотя кое-кто взрывает петарды. Не думаю, что кто-нибудь будет делать это в этом году. У всей нашей басти плохое настроение, потому что случилось слишком много всего дурного. Пропавшие без вести остаются пропавшими, Тарик-Бхай в тюрьме, а Фаиз продает на шоссе розы, чтобы подзаработать денег.
Руну-Диди выносит кастрюлю с вареным рисом на улицу, чтобы слить воду, и обматывает одну из старых папиных рубашек вокруг края кастрюли, чтобы не обжечь пальцы. Я встаю, чтобы вода не попала мне на ноги. В последнее время Диди одна занимается готовкой и ходит за покупками, иногда с подружками из басти, иногда с соседками-чачи. Ей приходится ходить по одним и тем же улицам по десять-двадцать раз в день: за водой, в туалет, купить овощи, купить рис. Она говорит, что я ей совсем не помогаю, а я помогаю.
Что-то тревожит дымный воздух вокруг нас: гвалт, стук шагов по земле. От них у меня по коже бегут мурашки и становится сухо во рту. По улице зигзагами движется группа мужчин, останавливаясь поговорить со взрослыми.
Шанти-Чачи выходит из дома.
– Вы двое, оставайтесь на месте, – говорит она.
Диди относит горшок обратно, но возвращается ко мне, старая папина рубашка все еще у нее в руках. Она туго скручивает ее вокруг пальцев. Мужчины что-то говорят женщинам в переулке, те подхватывают своих детей и торопятся по домам. Окна захлопываются, двери запираются. Шанти-Чачи слушает мужчин, прижав руки к щекам. Забытый шарик-медведь врезается в край жестяной крыши и лопается. Звук похож на выстрел пистолета по телевизору.
Шанти-Чачи хватается за сердце.
– Что это было? – спрашивает она. Она замечает умирающего медведя, но успокоенной не выглядит. Она подходит к нам с Диди, кладет руки нам на плечи и направляет в дом. Потом закрывает дверь, несмотря на то что дым от кухонного огня еще не выветрился. – Что ты приготовила на ужин, Руну? – спрашивает она.
– Просто рис. Съедим его с далом.
– Чего хотели эти люди? – спрашиваю я.
– Я подожду тут с вами, пока ваша мать не вернется, – говорит Шанти-Чачи. – Время ужина прошло, а ее хайфай-мадам и не думает ее отпускать. Бессердечная женщина.
Руну-Диди включает телевизор. Дикторы в печали оттого, что люди не смогут встретить Новый год на улицах, потому что у зимнего смога другие планы.
Муж Шанти-Чачи стучит в дверь, чтобы передать ей мобильник. «Все звонит и звонит», – говорит он, кивает нам и уходит. Чачи ходит по дому, прижав трубку к уху, и не говорит ничего кроме «
– Кто-то исчез? – спрашивает Руну-Диди, когда Чачи заканчивает очередной телефонный звонок.
– Ты должна сказать матери положить один-два зубчика гвоздики в банку с порошком чили, – говорит Чачи. – Тогда он не испортится.
Дверь открывается. Это Папа. Он сегодня рано, и от него немного пахнет Пьяницей Лалу. Папа никогда так не пахнет: может, только раз-два в год. Кивнув Шанти-Чачи, он говорит:
– Пришел домой сразу как узнал. Хорошо, что твой муж позвонил мне и Мадху сказать, что с ними, – он смотрит на нас с Диди, – все в порядке.
– Ужас, – говорит Чачи, – что творится. Не знаю, как вы с этим справляетесь.