Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 36)

Интересно, который час. Никто не научил ее узнавать время по часам.

Человек с сахарной ватой уже ушел, и ей стало немного грустно, но потом она увидела, что магазин, в котором продавались гуджии и гулаб-джамуны, все еще открыт. Она дала продавцу сладостей двадцать рупий и указала на гулаб-джамуны, тонущие в лотке с сахарным сиропом внутри стеклянного ящика. Продавец выловил гулаб-джамуны в пластиковый пакет и наклонился над прилавком, чтобы уронить его ей в руки. Он не вернул ей сдачу. Но это было ничего. Гулаб-джамуны устроят джантар-мантар-джаду-мантар плохому настроению Диди. Один маленький кусочек сладкого – и счастье укроет язык Диди и прояснит ее взгляд.

Переулок был почти пуст. Ночь издавала грохочущие звуки, щелкающие звуки, клацающие звуки и топающие звуки. Некоторые из них, возможно, остались с дневного времени, когда слишком много голосов звучало внутри магазинов, и не все получили шанс быть услышанными. Теперь они выбирались из паутины потолков и из-за дверей, и из-под гудящих холодильников, пытаясь стать как можно громче.

Чандни не нравились эти звуки, они извивались у нее в ушах, как червяки, а еще были колючими, как одеяла.

Тогда у нее возникла отличная идея. Она закудахтала как курица, загавкала как собака и замяукала как кошка – чтобы звуки, что гнались за ней в темноте, не смогли понять, курица она или девочка, или собака, или кошка. Тогда они запутаются и оставят ее в покое. Она подскакивала и подпрыгивала, ее кошачий хвост пушился, ее куриный клюв клевал землю, ее собачий язык слизывал липкий сироп из пластикового пакета, что брызнул ей на лапки.

Она была почти дома.

Демонстрация «Хинду Самадж» давно

кончилась, но ее следы повсюду. По пути домой из школы наши ботинки наступают на листовки с лицами пропавших. Я поднимаю одну из них. Та же фотография Бахадура, что дала нам его мама, но плакат черно-белый, поэтому невозможно понять, что у него алая рубашка. Волосы Омвира аккуратно зачесаны со лба, и он улыбается в камеру. Аанчал одета в сальвар-камиз, на голове дупатта; она совсем не похожа на бордельную леди. Лицо Чандни маленькое и зернистое. Под фотографиями слова: «Немедленно освободите наших детей».

– Они что, видели, как мусульманин похитил ребенка, что ходят и устраивают… – пальцы Пари тянут за листочек, который я держу, – этот бред?

– Бемкеш Бакши посмеялся бы над ними, – говорю я.

– Мы должны сходить к Чандни домой, – говорит Пари. – Может, увидим кого-то или что-то подозрительное. Нельзя позволять «Самадж» обвинять хороших людей в плохих вещах.

Она старается, чтобы Фаиз почувствовал себя лучше, потому что у него плохое настроение. Пари спрашивает женщину, сидящую на обочине в окружении мешков со специями, знает ли она, где находится дом Чандни. Торговка специями указывает нам направо или налево: я точно не уверен, но Пари, кажется, поняла.

Мы проходим мимо мастерской чачи по ремонту телевизоров: она закрыта, как и магазин любого мусульманина на Призрачном Базаре. Если бы я был мусульманином, тоже не стал бы держать магазин открытым, пока Четвертак и его банда кричат свои угрозы на улицах.

– Фаиз, почему бы тебе не пойти домой? – спрашивает Пари, взглянув на ставни, запертые на замок. – Может, так будет безопаснее.

– А может, ты просто заткнешься? – говорит Фаиз.

Переулок заканчивается пустырем размером с три наших дома, с одной стороны граничащим с кучами мусора, которые там уже так долго, что затвердели в камень. Козы роются в древних рваных пластиковых пакетах в поисках еды. На другой стороне пустыря – электрический трансформатор: большой помятый металлический ящик, окруженный высоким железным забором, который принадлежит управлению электроэнергии. Отрубленная голова Богини Сарасвати с зазубренной трещиной, бегущей по потрясенному лицу, лежит в сорняках, которые растут вокруг трансформатора. Это зловещее предзнаменование.

Прикрепленный к забору белый знак гласит «ОПАСНО: ЭЛЕКТРИЧЕСТВО» красными буквами, а под ними нарисован череп: у черепа огромный рот с кривыми зубы. Он улыбается, но это злая улыбка.

К перекладинам забора привязаны гирлянды из жасмина и бархатцев. Наверное, это место – храм сломанной богини. Ма таскает меня по храмам Призрачного Базара во время Дивали или Джанмаштами[49], но сюда она меня никогда не приводила. Наша басти довольно большая, и люди говорят, что в ней больше двухсот домов, так что даже Ма и ее слишком крепкая дамская сеть сотовой связи не знает все и обо всех.

Два мальчика бегут по пустырю, крича друг на друга. Один бьет второго палкой, и следы у того на коже меняют цвет с белого до красного за считаные секунды.

– Знаете, где дом Чандни? – спрашивает их Пари.

– Чандни, пропавшей девочки?

Мальчик с палкой указывает в сторону домов, которые расположились на другой стороне пустыря.

– Идите прямо, – говорит он. Затем продолжает колотить своего друга.

Мы идем к краю пустыря, где переулок расходится на две тропинки: одна идет прямо, туда где, по словам мальчика, находится дом Чандни, а другая поворачивает направо, к шоссе.

– Такое чувство, что все происходит рядом с этим храмом-трансформатором, – говорит Пари.

– Что – все? – спрашиваю я.

– Бахадур работал в мастерской по ремонту телевизоров, она находится близко отсюда. И дома Аанчал и Чандни также неподалеку.

– А дом Омвира – нет, – напоминаю я ей.

– Может быть, он пришел сюда поговорить с чачей по ремонту телевизоров, как сделали мы. Это хорошее место для похитителя. Должно быть, оно пустует по ночам. Тут и сейчас почти пусто.

– Может быть, – говорю я с грустью.

У меня же были все зацепки, но я не связал их между собой. А Пари связала, ее мозг все связывает со скоростью света. Это Пари – Фелуда, Бемкеш Бакши и Шерлок. А я всего лишь помощник Аджит, или Топше, или Ватсон.

– Вы опять обвиняете чачу по ремонту телевизоров? – спрашивает Фаиз. – Откуда вам знать, что похититель человек, а не злой джинн?

– Может, джинны тусуются здесь так же, как преступники вроде Четвертака тусуются в тхэке, – подхватываю я. – Наверное, это их адда[50].

– Ага, Шайтани Адда, – говорит Фаиз.

– Разве шайтан это не дьявол? – спрашиваю я.

– Злых джиннов тоже называют шайтанами, – отвечает Фаиз.

– Почему бы вам двоим не организовать собственное шоу под названием «Патруль джиннов» и приберечь всю эту чушь для него? – спрашивает Пари.

– Это шоу смотрела бы куча народу, – говорю я.

Пари больше не может на нас ругаться, потому что мы уже у дома Чандни. Никаких сомнений, что это ее дом, – снаружи стоит толпа. Я узнаю несколько лиц: Четвертак, гладильщик-валла, папа Аанчал и Пьяница Лалу. На пороге дома горбится девочка с ребенком на руках. За ней в тени прячется женщина, ее лицо наполовину закрыто паллу сари. Думаю, это ма Чандни. У их дома нет двери; на ее месте висит рваная простыня.

Большинство мужчин в толпе носят одежду цвета шафрана. Должно быть, они пришли с демонстрации «Самадж». Только Четвертак в черном, как всегда.

– Мне правда кажется, что тебе тут небезопасно, – говорит Пари.

– Четвертак не знает, что он мусульманин. Никто нас не знает, – говорю я, но мне крутит желудок, и вовсе не из-за несвежего риса с кадхи[51], которые мы ели на обед.

Фаиз выглядит напуганным, как пес, пойманный в сети ловцов собак, но говорит:

– Я никуда не уйду.

Он что-то кому-то доказывает: возможно, даже нам.

Мужчина в шафрановом одеянии с гремящим на груди ожерельем из бусин рудракши[52] выходит из дома Чандни. Это баба, но он мне незнаком. На Призрачном Базаре слишком много разных баб.

Я вытягиваю шею, чтобы все хорошенько рассмотреть. Прадхан тоже тут, прямо за спиной бабы. Я не видел его уже несколько месяцев. Его черные волосы сияют, словно на них светит солнце, хотя воздух сегодня все такой же темный от смога. Прадхан – худой низкий мужчина, одетый в белую курту-пижаму и золотистую хайфай-жилетку с застегнутым на пуговицы воротом. Шафрановый шарф небрежно накинут на плечи. Он что-то говорит Четвертаку – тот наклоняется, чтобы отец мог шептать ему прямо в ухо. Кто-то пытается влезть в их разговор, но прадхан отмахивается.

Баба садится на чарпаю. Люди цепляются за его ноги, трогают подол его одежды.

– Баба, как же ты был прав, – говорит один мужчина. Он стоит на коленях склонив голову в поклоне, но я все равно его узнаю. Я сообщаю Пари, что это тот самый тип-борец, который сказал Дуттараму, что дети не должны работать.

– Тссс, тихо, – шипит на меня какой-то чача.

– Как же прав, – говорит Борец бабе. – Пока твое сияющее присутствие в этой басти не пролило свет на ужасную истину, мы не осознавали, что все наши беды – от мусульман. – Он падает у ног бабы. Баба поднимает его за плечи и стучит ему по спине. Три сильных удара кулаком, прямо по костям хребта.

Борец встает, чтобы поговорить с прадханом, который все еще стоит за спиной бабы, сложив руки перед собой. Прадхан обычно игнорирует людей вроде нас, но сейчас он слушает с серьезным видом. Борец, должно быть, один из многочисленных информаторов прадхана у нас в басти. Ма говорит, что прадхан хорошо платит своим информаторам: может быть, именно так у Борца появились деньги на золотые часы.

Теперь очередь папы Аанчал.

– Баба, – говорит он. – Какое облегчение, что ты здесь, с нами. В тот момент, когда я увидел тебя, мое сердце перестало болеть. Я знаю, ты вернешь мне дочь.