Дионисий Шервуд – Монадный комплекс (страница 3)

И сел в микроавтобус.

Тот завёлся с глухим треском, как будто сам не был уверен в необходимости ехать туда, куда велела судьба. Машина тронулась с места, и за спиной Алексея остался последний привычный ориентир – железная дорога, уходящая обратно к городу, формулам и разуму.

Впереди был Кара-Ой. И объект, который, как он уже чувствовал, не попадал ни в одну из его таблиц.

***

Лес стоял неподвижно, как будто ждал. Ни ветра, ни стрекота, ни даже привычного шелеста. Только шаги – хруст мха, чавканье влажной земли, редкий скрип деревьев, словно кто-то медленно поворачивался где-то выше в кронах, наблюдая за проходящими.

Пеший путь, как и ожидалось, занял не больше часа, но он показался куда как длиннее. Алексей шёл за Дилярой, стараясь запомнить маршрут: изломанный серпантин тропы, бледно-зелёные лишайники на стволах, старые капканы, забытые у корней. Ландшафт казался дежурно живописным, но в нём было что-то неправильное, что-то неуловимое, как будто кадр смазан – или как будто пространство чуть дрожит, как линия над асфальтом в жару, но только здесь было прохладно.

– Здесь раньше был перевалочный лагерь, – сказала Диляра, не оборачиваясь. – Но местные настояли, чтобы его перенесли. Говорят, земля памяти. То ли старое захоронение, то ли древнее стойбище, то ли и то и другое.

– И вы решили вместо археолога взять физика, – сдержанно заметил Алексей.

– Мы взяли всех, кто не отказался.

Лес начал редеть, и вскоре они вышли на участок выровненной почвы, словно кто-то срезал холм до основания. Посреди этогоимпровизированного плоского блюдца лежала насыпь из чёрного, почти графитового грунта, и в самой её середине – металлический круг. Он не был похож люк в привычном смысле: не видно ни ручек, ни засовов, ни стыков. Только ровная поверхность, почти зеркало, утопленное в землю. Диаметром около двух метров. Он не блестел, не был матовым – просто был. Слишком правильный. Слишком неуместныйв этом месте.

Алексей опустился на корточки и достал из рюкзака прибор – старенький, но надёжный гравиметр. Пока тот запускался, он внимательно рассматривал металл. Гладкий на ощупь, холодный, как лёд. Ни пылинки, ни следа окисления, как будто лежал здесь буквально с утра.

– Сколько он тут? – спросил он.

– По записям военных – неделю. Местные говорят, что всегда был. А ещё говорят, что он начал петь три дня назад. Но мы ничего не зафиксировали- ни звука, ни вибраций.

Алексей не ответил. Гравиметр пиликнул и показал отклонение.

Он нахмурился. Слабая, но стабильная гравитационная аномалия. Не всплеск, не шум – именно смещение в базовой кривой. Как будто кто-то положил в центр поля тонкий, но плотный диск большой массы. Но ни один из известных материалов не мог бы так локально искажать поле без излучения, а тут – тишина, чистота, отсутствие радиационного фона. Ни гамма, ни альфа, ни даже банального теплового.

Он достал компас – стрелка вела себя странно: не крутилась, но и не указывала чётко. Было ощущение, что она бьется так, как мышца в спазме дрожит под кожей. Магнитные линии тоже были искривлены – плавно, мягко, но заметно.

– Вы уверены, что здесь нет никакого оборудования под землёй? Ни старого бункера, ни кабелей?

– Институт геологии прислал схему: пусто. Сплошной гранитный массив.

– Тогда этот сдвиг пока не объясняется.

Он взглянул на Диляру, но та молчала. Только смотрела на металлический круг, как будто прислушивалась к чему-то, чего не было.

– Даже если допустить редкий минералогический эффект, – проговорил он, – ни геомагнитные, ни гравитационные отклонения не вписываются в картину. И уж точно не поддаются моделированию в текущих системах. Это либо системная ошибка приборов, либо…

– Либо объект, который ещё не описан наукой, – закончила она.

– Объектов, не описанных в научной литературе, в природе полно, – сухо ответил он.

Она не возразила. Они стояли молча, глядя на неподвижный круг. Тот не отражал ни небо, ни лица. Казалось, он не просто поглощает свет, а отрицает его как явление. И в этой безмолвной поверхности что-то дрогнуло – или, может быть, просто дрогнуло внутри Алексея. Момент, когда чувствуешь, что дело всё же не в приборах.

Он выключил гравиметр, поднялся и сказал:

– Я запрошу данные орбитального мониторинга. Если эта штука влияет на гравитацию, спутники могли что-то заметить.

– Удачи, – отозвалась Диляра. – Орбитальные спутники уже теряли этот участок три раза за последние двое суток. Либо туман, либо шум, либо "сбой в протоколе синхронизации".

– Прекрасно, – пробормотал он. – Значит, у нас не только монада, но ещё и паранойя.

– Тут это практически синонимы, – сказала она. И снова посмотрела на круг. – Он не любит, когда его называют объектом.

Алексей снова внутренне закатил глаза. Но ничего не сказал.

А ведь именно с этого – с того, что ты промолчал – всё и начинается.

***

Временный лагерь был установлен на склоне, в пределах видимости от объекта, но не ближе двухсот метров. Палатки, генератор, пара походных столов, ящик с приборами и одиноко стоящий ветряк, который почти не вращался. Солнечные панели лежали без пользы – солнце то пряталось за облаками, то выходило, но освещение оставалось каким-то тусклым, как через запылённое стекло.

Алексей сидел у столика, просматривал данные с гравиметра и делал пометки в планшете. Он всё ещё не находил объяснений: ни источника искажения, ни модели поведения поля. Никакого электромагнитного шлейфа, никаких термических следов. Поле – как изолированное пятно, существующее по своим правилам.

Его размышления прервал негромкий голос:

– Можно?

Он поднял голову. Перед ним стояла женщина – старуха лет семидесяти, с лицом, иссечённым морщинами, в выцветшем халате с орнаментом, не то тувинским, не то фантазийным. На шее – гроздь амулетов, пёстрых бусин и небольших косточек. Она держалась с достоинством, в движениях было что-то театрально-церемониальное, но без наигранности.

– Это Гуна, – сказала подошедшая Диляра. – Местная уважаемая хранительница традиции.

Алексей кивнул вежливо, но не стал вставать.

– Объект не дверь, – произнесла Гуна, будто в никуда. – Объект – глаз. Смотрит изнутри.

Он вздохнул про себя.

– Хорошо. Только бы не ухо, – пробормотал он, почти неслышно.

– Ухо уже было. Оно слушает вон там, у озера. Но этот – смотрит.

– Понятно, – сказал он, делая вид, что записывает данные в планшете. – И что вы предлагаете?

– Ритуал тишины. Иначе он ослепнет. И будет смотреть везде. Как волк в юрте.

– Любопытное сравнение, – заметил Алексей. – Но мы пока ничего не будем активировать. Только наблюдение.

Старуха кивнула, как будто даже не слушала его. Потом, медленно, с неясным намерением, двинулась к насыпи. Алексей и Диляра последовали за ней.

Когда они подошли, Гуна остановилась перед металлическим кругом, склонила голову и что-то пробормотала на своём языке – протяжно, напевно, почти без слов, скорее ритмично, чем осмысленно.

Потом она протянула руки и положила ладони на гладкую поверхность.

В этот момент воздух слегка дрогнул. Это был не ветер. Появилось ощущение, что пространство коротко, почти незаметно изменило плотность. Как будто между деревьями пробежал слабый разряд, но только не электрический, а… странный. Слуховой? Тактильный?

Из-под её ладоней раздался звук.

Низкий, металлический, но ровный, как будто кто-то включил скрытый камертон.

Алексей в момент включил анализатор частот. Линия сигнала была стабильной, чёткой. Он отстранённо зафиксировал:

– Четыреста тридцать два герца, – пробормотал он.

– Что это значит? – спросила Диляра.

– Это… ничего не значит. Это просто частота. Хотя… – он замялся. – Есть миф, что четыреста тридцать два герца – "чистая частота", естественная гармония вселенной. В общем, эзотерическая муть.

– А если это не миф?

– Тогда, возможно, у люка хороший музыкальный вкус, – сухо ответил он. Но прибор в руке подсказывал другое. Он не чувствовал ни колебаний в воздухе, ни давления – звук был, но не проходил через физическое пространство. Как будто шел прямо в мозг, минуя уши.

Анализатор показывал стабильность волны, но не регистрировал источник.

– Это невозможно, – сказал он уже тише. – Ни акустики, ни резонанса. Нет даже механической отдачи.

– Он открылся, – произнесла Гуна с благоговейным ужасом.

– Нет, он не… – начал Алексей, но вдруг почувствовал, как звук оборвался. В одно мгновение вокруг наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а почти вакуум восприятия, будто на мгновение исчез весь окружающий фон: дыхание леса, жужжание приборов, даже собственное сердцебиение. Только взгляд Гуны, пристальный, как будто она слышала то, что ускользало от остальных.

Алексей невольно поёжился.

– Всё, – сказала она. – Теперь вы с ним связаны.

И ушла, не оглянувшись.