Дионисий Шервуд – Лешинские легенды (страница 2)

Лена, не отрываясь, смотрела на эту белёсую пелену. Глаза её, привыкшие выхватывать детали, линии и пропорции, напряжённо вглядывались в молочную завесу. И вдруг ей показалось… нет, она почти уверена…

– Смотрите… – прошептала она, и голос её сорвался. Все повернулись к ней. – Вон там… У кромки воды. Мне показалось, там кто-то есть… Высокая, тёмная…

Вся компания, как по команде, устремила взгляды в указанном направлении. Сердце Лены заколотилось. Да, сейчас! Сейчас она снова это увидит! В самом деле, в глубине тумана на мгновение сгустилась тень. Вытянутая, неестественно высокая. Она не двигалась, просто стояла, будто наблюдая.

– Где? – резко спросил Иван, вглядываясь в темноту.

– Да вон! Неужели не видите? – Лена протянула дрогнувшую руку.

Но в этот момент порыв ветра, уже не ласковый, а резкий и холодный, донёсся с севера. Он всколыхнул туман, разорвал его в клочья, перемешал белые клубы и унёс вглубь леса. Секунда – и таинственная фигура исчезла, словно её и не было. На том берегу теперь была лишь знакомая картина: тёмный силуэт заброшенной избы, чахлые кусты у воды и непроглядная стена леса за ней.

– Никого, – разочарованно выдохнул Петя.

– Это, Лена, просто туман играет, – сказал Михаил, но в его голосе слышалась неуверенность. – Он всегда обманывает. То замок построит, то дракона.

– Конечно, туман, – буркнул Алексей, но уже без прежней уверенности. Он беспокойно посмотрел на часы. – Темно уже, пора бы и…

Он не договорил. Все сидели, не в силах оторвать взгляд от того места, где только что виделась тень. И хотя теперь там никого не было, у каждого в ушах, казалось, всё ещё звучал тот самый, одинокий и зовущий звон колокольчика, плывущий из прошлого прямо в сегодняшнюю ночь.

Туман над рекой рассеялся, но оставил после себя незримую, липкую пелену тревоги. Она висела в воздухе, смешиваясь с дымом костра, и каждый вдыхал её вместе с запахом хвои и печёной картошки. Алексей больше не спорил, угрюмо покусывая стынущую самокрутку. Лена неотрывно смотрела на тот берег, будто пытаясь силой взгляда вызвать обратно мелькнувшую тень. Дети притихли, понимая, что игра в страшилки неожиданно кончилась, уступив место чему-то настоящему, отчего по спине бегут мурашки.

Иван сидел, откровенно отставив локоть, его поза была неестественно прямой, даже здесь, у деревенского костра. Он не смотрел на других, его взгляд, привыкший внимательно осматривать местность, блуждал по кромке леса, выискивая невидимые глазу угрозы. Пальцы правой руки лежали на колене, и он время от времени слегка постукивал подушечками, будто отбивая какой-то свой, внутренний ритм. Рассказ деда Данилы о ночных видениях Артёма, о парализующем страхе, что за тобой наблюдают, отзывался в нём глухим, знакомым эхом.

– Бывает, – вдруг хрипло проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Все вздрогнули, оторванные от своих мыслей. – Бывает такое чувство. Ты вроде в безопасности, всё тихо. А вот… здесь, – он ткнул себя пальцем в солнечное сплетение, – всё сжалось. Спиной чувствуешь взгляд. Знаешь, что кто-то есть. И ждёшь. Ждёшь, когда он проявится. Самое худшее – это ожидание.

Он умолк, снова уйдя в себя. Его слова, обронённые словно невзначай, сделали историю Артёма ближе, осязаемее. Это была уже не сказка про давно умершего человека, а диагноз, который мог быть поставлен любому из них.

Дед Данила кивнул, его старые глаза на мгновение встретились с взглядом Ивана, и в них мелькнуло понимание, короткое, как вспышка.

– Ожидание отравляло его, – снова заговорил старик, возвращая всех к прошлому. – Он стал бояться ночей, этого звона. Но жить-то надо. Днём он был всё тем же мастером на все руки, помогал Анфисе по хозяйству, даже улыбнуться мог, глядя на неё. А по ночам слушал. И ждал. И дождался.

Данила сделал паузу, давая им понять, что сейчас начнётся самое главное.

– Лето было на исходе, ягоды поспели. Пошёл Артём в лес, на знакомые ему места, за черникой. Шёл уверенно, тропинку знал как свои пять пальцев. Собирал, час, другой. И вдруг… Оглянулся – и не понял, где он. Деревья стояли те же, мох на тех же камнях, а место – незнакомое. Будто кто-то переставил всё, пока он спиной повернулся. Он бросил лукошко, пошёл на звук к речки – не вышел. Крикнул – эхо глупое отозвалось, будто смеётся. Солнце сквозь ветви пробивалось, а в лесу уже смеркаться начинало. Паника его подхватила, понесла. Он бежал, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Он, прошедший пол-Европы с винтовкой, заблудился, как мальчишка

Рассказчик умолк, и в наступившей тишине лес вокруг костра словно придвинулся ближе, стал гуще и темнее.

– Выбился он из сил, остановился, грудь разрывается. И в этой тишине, кроме его собственного хрипа, услышал тихий, совсем близкий, звон. Нежный, будто ветерок колышет стеклянные подвески. Он поднял голову. И увидел. Стояла в чаще, между двумя соснами. Не в тумане уже, а воочию. Высокая, в чём-то тёмном, длинном. Лица не разглядеть – будто тень на него смотрела, густая, живая тень. А в руке – тот самый колокольчик.

Дети ахнули в один голос. Лена невольно сглотнула. Даже Алексей перестал жевать.

– Она не двигалась, не говорила. Просто смотрела. А потом… медленно подняла руку. Не на него, а в сторону. И поманила одним пальцем. Всего один раз. И Артём… пошёл. Сам не свой, ноги будто чужие, сердце колотится, а он идёт. Как овен на привязи. Она шла впереди, скользила между деревьями, не оборачиваясь. Он шёл следом, не отрывая глаз от её тёмной спины. И шум леса вокруг стих, птицы замолкли, только этот мерный, тихий звон сопровождал их.

– И… куда она его привела? – шёпотом спросила Катя, вжавшись в мать.

– Привела, – выдохнул дед Данила, – на знакомую тропу. Ту самую, с которой он свернул. Стоит он, смотрит – а перед ним уже околица деревни, дымки из труб видны. Обернулся – а её уже нет. Словно и не было. Только в ушах ещё звенит.

От этих слов стало одновременно и легче, и страшнее. Она вывела его. Не погубила, не унесла в омут, а вывела. Но зачем?

В этот момент Сергей-лесничий, до этого неподвижный, как каменный идол, резко, по-кошачьи, обернулся в сторону леса, что начинался прямо за спинами у костра. Вся его мощная фигура напряглась, даже уши, казалось, вздрогнули.

– Тс-с! – резко шикнул он, подняв руку.

Все замолкли, затаив дыхание.

– Слышали? – прошептал Сергей, не отводя взгляда от чёрной стены чащи. – Шелест… Справа. Как будто кто-то крупный прошёл по траве. Тяжело прошел.

Каждый напряг слух, пытаясь уловить звук. Лена зажмурилась, сосредоточившись. Иван замер, его тело инстинктивно приняло стойку, готовое дать отпор.

Но доносился лишь обычный ночной шорох. Тот самый привычный шорох, на который не обращаешь внимания. Треск сучка где-то далеко, писк ночной птицы, едва уловимый гул в ушах от напряжённой тишины.

– Ничего нет, – через мгновение раздражённо буркнул Алексей. – Лось, что ли.

Сергей медленно, нехотя повернул к ним лицо. В его глазах, привыкших читать лесную книгу, было не раздражение, а полное недоумение и холодная тревога.

– Ветра нет, – тихо и очень отчётливо сказал он. – А шелест был. Чёткий. Один шаг. Как будто… кто-то остановился и слушает нас сейчас.

И снова все замерли, вглядываясь в тёмный, безмолвный лес, чувствуя на себе незримый, тяжёлый взгляд.

Каждый сидел, вслушиваясь не в лес, а в самого себя, в тот внутренний комок тревоги, что сжался под ребрами. Шелест, которого, возможно, и не было, но который все теперь слышали в собственном воображении, висел в воздухе, не давая вдохнуть воздух в легкие.

Первым нарушил молчание Михаил. Он сидел, обхватив свои колени крупными, мозолистыми ладонями, и смотрел не на лес, а на тлеющие угли, словно ища в их узорах ответ.

– Такие «проводники»… – начал он медленно, тщательно подбирая слова, – зря не ходят. Просто так, от скуки, не являются. Они либо за душой приходят. Либо… за долгом.

Он посмотрел на деда Данилу, ища подтверждения или опровержения в его старческих глазах. Но те были непроницаемы.

– Долгом? – переспросил Алексей, нахмурясь. – Какой долг может быть у мёртвых перед живыми? Или наоборот?

– Не тот долг, что в деньгах, – покачал головой Михаил. – А тот, что на душе. Обещание невыполненное. Путь не пройденный до конца. Или… жизнь, взятая зря. Не по праву.

Иван резко повернул голову к плотнику. В его глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. Он понимал этот язык. Язык неоплаченных долгов, которые не спишешь и не простишь.

Дед Данила кивнул, и этот кивок был страшнее любых слов. Он подтверждал худшие догадки.

– Артём не дурак был, – снова зазвучал его ровный, бесстрастный голос. – Понял он, что встреча в лесу – не к добру. Что это не галлюцинация и не случайность. Это – знак. И знак этот ставит крест на всей его попытке начать жизнь с чистого листа. Он стал бояться по-настоящему. Не призраков, а смысла, что стоял за этим призраком.

Данила сделал паузу, его пальцы снова нашли сухую ветку и принялись её обтачивать, будто затачивая и свою мысль.

– Дней через пять после того, как заблудился, не выдержал. Пошёл к Маланье, местной знахарке, что на выселках жила. Старая, как мир, всё про всех знала. Рассказал он ей всё. И про звон, что по ночам слышит, и про женщину в тумане, и про то, как она его из леса вывела. Выложил, как на исповеди. Маланья слушала, не перебивая, костяными пальцами чётки перебирала. А потом вздохнула тяжко так и говорит…