Дионисий Шервуд – Лешинские легенды (страница 3)

Голос Данилы внезапно изменился, стал более грубым, старческим, в нём появились хриплые обертоны, будто он впустил в себя дух той самой знахарки.

– «Она, милок, Колокольщица. Не призрак это и не видение. Она – как ветер, как дождь. Сила. Ходит за теми, кто свою смерть обманул. Иль от судьбы своей, от креста, что ему назначен, убежал. Ты, выходит, на её пути должен был умереть, да не умер. В бою, что ли, или от болезни. А может, тебя кто на тот свет опередил, место твоё занял. Она пришла не мучить тебя. Она пришла довести до твоего места. До твоего часа. От своего пути не уйдёшь. Она тебя к нему вернёт».

Слова эти, произнесённые чужим, пророческим голосом, повисли в ночи, словно высеченные в камне. От них стало физически холодно. Лена почувствовала, как у неё леденеют ладони. История перестала быть просто страшной сказкой. Она стала историей про неотвратимость. Про то, что у каждого есть своя чёрная метка, свой последний рубеж, и бегство только отсрочивает, но не отменяет встречу.

– И что же он? – выдохнул Пётр, забыв про всякий страх в жгучем любопытстве.

– Что он? – Данила вернулся к своему обычному тону. – Выслушал. Поблагодарил. И ушёл. А наутро… пошёл к Анфисе. Свататься.

Все ахнули.

– То есть как? – не понял Алексей. – Ему сказали, что он ходячий мертвец, а он жениться собрался?

– Может, надеялся, что любовь, новая жизнь как оберег сработают, – тихо предположил отец Василий. – Что семейный очаг отгонит тени.

– Или наоборот, – хрипло сказал Иван. – Хотел успеть. Взять от жизни то, что не успел. Пока… пока за ним не пришли.

– Верно, – подтвердил дед Данила. – Он решил бороться. Не бегством, а жизнью. Яркой, настоящей. Свадьбу сыграли скромную. Жил он с Анной счастливо те несколько месяцев, что ему оставались. Работал, дом обустраивал. Но тень Колокольщицы никуда не делась. Она ждала.

И в этот самый момент, когда слова об этом были произнесены, пламя их костра, ровно и спокойно горевшее все это время, вдруг неестественно, резко наклонилось.

Оно не затрепетало, не заморгало, а будто подчиняясь невидимому потоку воздуха, склонилось в одну сторону – в сторону речки, в сторону той самой заброшенной избы. Языки огня вытянулись в длинные, синие с оранжевым, щупальца, потянувшиеся в темноту. Угли ярко вспыхнули, осыпавшись снопом искр.

Все замерли, глядя на этот физически невозможный феномен. Воздух вокруг них был абсолютно неподвижен. Ни один листок на ближайших деревьях не шелохнулся.

– Что это? – прошептала Лена.

Но это было ещё не всё. Иван, сидевший спиной к лесу, вдруг резко обернулся, глядя на землю за своими товарищами. Его лицо исказилось гримасой почти что ужаса.

– Тени… – сорвалось у него.

Все посмотрели под ноги. От костра, от каждой из их фигур, падали длинные, чёрные, расплывчатые тени. И теперь эти тени… двигались. Не просто колыхались от огня, а именно двигались – вытягивались, удлинялись, ползли по траве прочь от костра, в ту же самую сторону, куда склонилось пламя. Словно все они, против воли, были частью незримой процессии, следующей за кем-то невидимым, кто прошёл сейчас мимо них, нарушив законы физики и вселив леденящий ужас в самые глубины их душ.

На несколько секунд воцарилась полная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением горящего дерева. А затем пламя так же внезапно выпрямилось, вернувшись к своему нормальному, вертикальному положению. Тени замерли на месте, снова став просто темными контурами.

Но ощущение, что мимо них только что прошёл кто-то, осталось у каждого. И этот кто-то вёл за собой их тени, как когда-то вёл за собой Артёма.

Все сидели, боясь пошевелиться, пытаясь рационально осмыслить случившееся. Но никакой логики не хватало, чтобы объяснить, почему огонь склонился без ветра, а их тени потянулись в одну сторону, словно на невидимом поводке.

Дети, Петя и Катя, инстинктивно жались друг к другу, забыв про свои двенадцать лет и желание казаться взрослыми. Они сидели, обнявшись, и их широко раскрытые глаза, полные недетского страха, были прикованы к деду Даниле. Они уже не просто слушали страшную сказку; они чувствовали её кожей, ощущали тот ледяной холодок, что исходил от рассказанной им правды. Они затаили дыхание, боясь пропустить слово.

Алексей первым попытался вернуть всё на круги своя. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя наваждение.

– Угли прогорели, – проворчал он, – воздушная тяга неправильная пошла. Под землёй бывает. И тени… от вспышки это. Всё имеет объяснение.

Но его голос звучал неуверенно, словно его рациональность пыталась выстроить оборону против происходившей вокруг мистики. Ему уже никто не верил, даже он сам.

Иван сидел, сжав кулаки, и его взгляд был пристальным и тяжёлым. Он смотрел на Данилу, и в его глазах читалось не просто любопытство, а профессиональная оценка угрозы. Он изучал тактику противника, даже если этот противник был из мира теней.

– Он не мог смириться, – тихо начал дед Данила, и его слова прозвучали как приговор. – Сначала он пытался откупиться работой. Потом – любовью. Но тень никуда не ушла. Звон стал появляться и днём, тихий-тихий, на грани слышимости. Он ловил его в стуке топора, в скрипе колеса, в шелесте листвы. Он понимал, что ждать больше нельзя. Что выбор у него небогатый – либо ждать, когда она придёт за ним в дом к Анфисе, либо…

– Бежать, – беззвучно прошептал Иван, и это было не вопросом, а констатацией единственно возможного, отчаянного решения.

– Бежать, – подтвердил дед Данила. – Решил он это в одну ночь. Собрал в узелок немного еды, тёплые портянки, все свои скудные сбережения. Анфисе ничего не сказал. Не мог. Как объяснить жене, что ты бежишь от женщины с колокольчиком? Только посмотрел на неё спящую, поправил одеяло, тронул рукой волосы… и вышел в предрассветную тьму.

В голосе старика появилась странная, щемящая нота. Нота прощания, которую он, быть может, слышал сам много лет назад.

– Шёл он лесом, не по дороге. Надеялся выйти к дальнему разъезду, сесть на первый попутный товарняк и исчезнуть. Уйти так далеко, где ни её, ни этого звона, ни памяти об этом месте не будет. Шёл быстро, почти бежал, оглядываясь. Сначала всё было хорошо. Знакомая тропа, знакомые звёзды. Но чем дальше он уходил от Лешино, тем страннее становилось вокруг.

Данила помолчал, давая им прочувствовать эту нарастающую жуть.

– Сначала появился лёгкий туман. Не страшно, утро же. Но туман не рассеивался. Он сгущался. Становился густым, непроглядным. Деревья превращались в призраков, тропинка терялась под ногами. И в этой белой, глухой тишине… он услышал. Сначала сзади. Одинокий, чистый удар. Потом – справа. Ближе. Потом – слева. Будто его окружали. Он остановился, замер, сердце колотилось где-то в горле. И снова – звон. Уже не с одной какой-то стороны, а сразу отовсюду. Тихий, насмешливый, неумолимый.

Лена закрыла глаза, представляя эту картину: одинокий человек в белой пелене тумана, окружённый невидимыми, звенящими колокольчиками.

– Он побежал сломя голову и не разбирая дороги. Ветки хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, корни под ногами сплетались в сети. Он падал, поднимался и снова бежал. А звон… звон не отставал. Он был везде. Впереди, сзади, внутри его собственного черепа. Он бежал от него, но он бежал вместе с ним. Это был звон его собственного безумия, его страха, его судьбы.

Рассказчик умолк, и в наступившей тишине всем снова почудился тот самый, далёкий и чистый звук. Он висел в воздухе, не рождённый ни ветром, ни поездом.

И тут Катя, до сих пор молчавшая, прижавшись к матери, тихо, почти шёпотом, произнесла:

– Мама… а почему у того дерева ветки такие, будто человек в панике пробежал и поломал?

Она указала пальцем на край леса, туда, где начиналась настоящая чаща. Все, как по команде, повернулись. Сначала никто ничего не увидел. Обычный лес, обычные деревья. Но потом взгляд, настроенный тревогой, начал выхватывать детали.

Одно из деревьев, молодая осина, стояла чуть в стороне. И правда, несколько её нижних веток, тонких и гибких, были неестественно вывернуты, обломаны. Кора на стволе была слегка ободрана на уровне плеча, будто кто-то действительно с размаху врезался в него, не разбирая пути, и побежал дальше, не оглядываясь.

– Зверь, может, – неуверенно сказал Михаил. – Лось прошёл.

– Лось ветки выше обдирает, – тут же парировал Сергей-лесничий. Он уже встал и, щурясь, вглядывался в повреждения. – А это… это похоже на след человека. Очень торопящегося и не смотрящего по сторонам.

Все смотрели на сломанные ветки. Ничего сверхъестественного. Просто поломанные ветки. Но в контексте рассказа они приобретали зловещий, буквальный смысл. Казалось, вот он, след отчаянного бегства Артёма, проступивший сквозь время. След, который вёл не к спасению, а в самую гущу тумана, навстречу неумолимому звону, что всё окружал теснее и теснее. И тревога, тихая и холодная, снова поползла по коже, заставляя каждого почувствовать себя на месте того, кто бежал, не в силах скрыться.

Алексей, всё ещё пытавшийся цепляться за обломки здравого смысла, хмуро бубнил, глядя в землю у своих сапог:

– Ну, заблудился человек, бывает. В таком тумане и панике… Круги нарезал. Дело-то житейское. География.

Но его слова проплыли в воздухе, никем не подхваченные. Слишком уж живой и пронзительной была картина, нарисованная дедом Данилой. Слишком знакомым был этот животный, панический страх погони, который даже Иван, сидевший с каменным лицом, не мог не узнать.