Дионисий Шервуд – Лешинские легенды (страница 1)
Дионисий Шервуд
Лешинские легенды
Колокольщи
ца
Последние отблески заката тонули в густой синеве над Лешино, и летний воздух, ещё недавно звонкий от птичьих трелей, становился тягучим и звучным, наполняясь стрекотом кузнечиков и трепетным дыханием приближающейся ночи. Пять фигур взрослых людей и двое детей сидели у прогоревшего до жарких углей костра, чьё тепло и дым отгоняло назойливую мошкару и ту самую, едва уловимую тоску, что всегда приходит с сумерками в покинутых местах.
Лена, архитектор из областного центра, взяла в руки отложенный в сторону альбом с зарисовками резных наличников, и сейчас её пальцы вновь лихорадочно перебирали страницы. Она нашла нужный эскиз и протянула его через круг света, падавшего от костра.
– Вот, смотрите. Я сегодня у той старой избы была, на самом краю, у высохшей речки. Совсем одинокая стоит и в землю вросла по самые окна. Но наличник… наличник на северном окне совершенно уникальный.
Все склонились над белым листом. На нём тонкими, точными линиями был выведен сложный узор. Он не был похож на привычные цветы, солнца или гроздья рябины. Это была какая-то спираль, переходящая в зигзаг, словно стилизованное изображение грома или разбитого колокола.
– Красиво, – протянул плотник Михаил, чьи руки прекрасно понимали язык дерева. – Резьба старая, глубокая. Но такого узора я не припомню. Не наш, не лешинский.
– Может, просто от нечего делать выдумали? – предположил тракторист Алексей, вытирая ладонью о колено невидимое пятно машинного масла. Его мир состоял из шестерёнок и поршней, и мистике в нём места не было.
– Нет, – покачала головой Лена. – Это слишком… осмысленно. Как иероглиф.
Отец Василий, прищурившись, разглядывал эскиз.
– Напоминает древний символ, обозначающий бурю, неотвратимость. Но в наших краях такое не практиковалось.
Все обменялись недоуменными взглядами. В деревне, где из ста дворов осталось двадцать, где ещё жили люди, каждая щепка была на счету и на виду. Появление неизвестного символа было срони маленькой сенсации.
– Дедушка Данила? – тихо позвала Катя, дочка Лены, тронув старика за рукав. – Ты знаешь, что это?
Дед Данила сидел на своём привычном месте, на обрубке дерева, прислонившись спиной к стволу старой берёзы. Его лицо, испещрённое морщинами, как картой прожитых лет, было обращено к огню, и казалось, он не слышит вопроса. Его пальцы медленно перебирали сухую веточку, обтачивая её. Все привыкли к его молчаливой сосредоточенности и терпеливо ждали.
– Петь, подкинь дров, – нарушил тишину Иван, бывший военный. Его низкий, глуховатый голос всегда звучал как команда, даже когда он просил о малом.
Мальчик, внук Михаила, послушно швырнул в угли несколько сухих еловых лап. Огонь вздрогнул, захрустел и выбросил в темноту сноп искр, которые помчались вверх, к уже загоравшимся первым звёздам. Свет на мгновение осветил лица сидящих, сделав их резче, и как-то стариннее.
– Ту избу, – вдруг тихо начал Данила, не отрывая взгляда от пламени, – ещё позапрошлом веке поставили. Но не наш человек в ней жил.
Дети замерли, а взрослые невольно придвинулись ближе. Рассказ деда Данилы всегда был событием. Он никогда не начинал с легенды. Он начинал с факта, сухого и неоспоримого, как столб у дороги.
– Звали его Артём. Фамилии никто не запомнил. Пришёл с запада, из разорённых губерний. Отставной солдат. Вид имел измождённый, испитый, а в глазах – пустота, будто он всё, что имел, там, на войнах, и оставил. Ни семьи, ни пожитков. Попросился в ту пустующую избу на отшибе. Ему и разрешили.
Данила помолчал, давая этим словам прочно лечь в сознание слушателей.
– Молчалив был до чрезвычайности. Чуждался всех, в церковь не ходил, на посиделки не являлся. Но руки… руки у него были золотые. Что сломано – починит, что нужно – смастерит. Топор в его руках пел, а пила не скрипела, а жужжала. Починил он забор у церкви, колодезный ворот у Степаниды, даже часы на колокольне, что десятилетие стояли, оживил. Работал так, будто искупал какую-то вину, не зная устали.
– От хорошей жизни не бегут в такую глушь, – мрачно заметил Иван, и в его глазах мелькнуло что-то своё, похожее.
– Так и есть, – кивнул Данила. – Слушок за ним ходил, будто скрывался он не от голода и нищеты, а от кого-то. Или от чего-то. Говорили, по ночам он не спал, а сидел на завалинке и смотрел в темноту, за речку, будто ждал, что из этой тьмы к нему кто-то придёт.
В этот момент ветер, до того лениво шевеливший верхушки сосен, усилился. Он донёс с того берега, со стороны заброшенной избы, запах влажной земли и прелой листвы. И вдруг все услышали одновременно, как в его поток вплелся чистый, одинокий, металлический звук. Словно кто-то один раз, несильно, тронул маленький, старинный колокольчик.
Звук был отдалённый, едва рождённый и тут же умирающий, но от него у всех похолодело под ложечкой.
Все замерли, превратившись в слух. Даже скептик Алексей застыл с полуоткрытым ртом.
Лесничий Сергей, до этого молча куривший на окраине светового круга от костра, медленно повернул голову в сторону речки. Лицо его, привыкшее читать лес как открытую книгу, стало напряжённым и настороженным.
– Там колокольцев-то этих нету, – произнёс он отрывисто, и его слова повисли в воздухе, став самой пугающей констатацией факта за весь вечер. – Ни на скотине, ни на ветру… Там и звенеть-то нечему.
Тишина после слов Сергея повисла густая, плотная, как молочный туман в низинах. Её нарушил только треск углей, будто костёр сам поежился от услышанного. Первым опомнился Алексей. Он фыркнул, с силой стряхнул пепел с самокрутки.
– Гудок, – отрезал он, но в его голосе прозвучала не уверенность, а раздражение. Раздражение на этот звук, на эту темноту, на все эти вздорные разговоры. – С ветром с Брянского направления заносит. Или с товарняка на перегоне. Играет эхо в лесу, вот вам и колокольчик.
– Колокольчик и гудок – звуки разные, Алексей, – мягко заметил отец Василий. Священник сидел, поджав под себя ногу, и его спокойный, глубокий голос стал якорем в море внезапно нахлынувшей тревоги. – Но ты прав в одном: ветер – великий чародей, он может рождать голоса из ничего. – Он помолчал, глядя в темноту за речку. – Хотя… в старину, знаете ли, колокольцем не только скотину звали. Им сопровождали тех, кто вёл усопших на погост. Особенно в плохую погоду, в туман. Чтобы живые, заслышав звон, с дороги сторонкой уходили, не мешали процессии. Чтобы не сбить с пути ни мёртвых, ни живых.
От этих слов по коже у Лены пробежали мурашки. Она машинально приобняла Катю, прижавшуюся к её боку. Петя, внук Михаила, сидел, замерев, с широко раскрытыми глазами, в которых отражались два прыгающих огонька.
Дед Данила, казалось, не слушал этот спор. Он снова смотрел в огонь, но видел сквозь него, видел то, что было многие десятки лет назад.
– Новую жизнь завести – не избу новую поставить, – заговорил он тихо, и все разговоры разом смолкли. – Артём пытался. Руки работали, а душа не заживала. Пока не встретил Анфису.
Он сделал паузу, давая образу этой женщины возникнуть в воображении слушателей.
– Вдова она была, молодая ещё, с тихим нравом и печальными глазами. Муж её в турецкую кампанию сложил голову. Сошлись они с Артёмом как-то незаметно. Он ей дров наколет, она ему краюху хлеба свежего, щей в горшке принесёт. Стали вместе чаще бывать. Видели их, гуляющими по окраинам, он молчит, а она идет голову склонив. Словно два одиночества нашли друг в друге пристань. Казалось, оттаял понемногу Артём, тень из-под глаз поубавилось. Стал даже по субботам бриться, как на праздник.
Дед Данила умолк, и в этой паузе слышалось тяжёлое предчувствие.
– Но это днём. А по ночам… Сначала это было похоже на сон. Проснётся, бывало, оттого, что за окном тишина громкая стоит, а в ушах будто отзвук – тонкий, серебряный. Колокольчика удар одинокий. Он подумал – почудилось. Нервы, мол. Но звон возвращался. Не каждую ночь, а так, выборочно. И с каждым разом – всё отчётливей. Будто кто-то шёл по просёлочной дороге мимо его избы не спеша и позванивал.
Лена невольно вздрогнула. Она посмотрела в сторону речки и вдруг заметила, что над водой, в низких местах, уже начинает стелиться лёгкая, сизая дымка вечернего тумана.
– А потом он её увидел, – продолжил Данила, и его голос приобрёл металлический, бесстрастный оттенок, отчего стало ещё страшнее. – Стояла поздняя осень. Ночью выпал первый иней, и над рекой повис густой туман, белый, как молоко. Артём не спал. И услышал звон. Близкий, и уже не за окном, а прямо у калитки. Он к окну подошёл. И увидел… Тень. Высокую, женскую фигуру. Слишком высокая для здешних мест женщина. Она стояла в самом сердце тумана, и очертания её были размыты, плыли, как в воде. В одной руке она держала небольшой колокольчик. И он понимал, знал это нутром – она смотрела прямо на него. Не шевелилась, не делала ему знака. Просто стояла. А потом развернулась и пошла, медленно, растворяясь в белой пелене. А звон… звон ещё долго плыл из тумана, удаляясь, пока не затих совсем.
Рассказ смолк. Над рекой туман, будто подстёгнутый этими словами, сгустился, образовав призрачную, колеблющуюся стену. Он клубился, принимая причудливые формы: то древнего исполинского дерева, то безголового великана.