Дионисий Шервуд – Дело о саламандре (страница 11)

– Третье – во время кормления нужно петь старинную гномью колыбельную. "Спи, мой камень, спи, мой уголёк". Мотив простой, слова я тебе дам. Без колыбельной Малыш не ест. Говорит, что еда без музыки – это просто еда, а он хочет, чтобы это было искусство.

– Я не умею петь, – беспомощно сказал Фицвильям.

– Все так говорят. Бояться не стоит, ведь Малыш не критик. Ему важен ритуал, а не вокальные данные. Ну, смелее!

Через минуту Фицвильям стоял перед витриной василиска с дрожащей белой мышью в руке. Мышь, к счастью, не осознавала своей участи и спокойно сидела на ладони, подёргивая розовым носом. Василиск приподнял голову и заинтересованно принюхался.

Фицвильям откашлялся и запел.

– Спи–и–и, мой ка–а–амень, спи–и–и, мой у–у–уголёк...

Голос у него был не то чтобы плохой – скорее, неуверенный. Он фальшивил на высоких нотах, забывал слова и вообще чувствовал себя нелепо. Но василиск, вопреки ожиданиям, не бросился на него с разинутой пастью. Вместо этого он склонил голову набок и издал звук, похожий на сдержанное фырканье. Будто говорил: "Ну и ну, и это называется пение?".

– Продолжай, продолжай! – подбодрил профессор. – Ему нравится!

– Засыпа–а–ай под землё–ё–ёй... – тянул Фицвильям, чувствуя, как краска заливает щёки. – Гномы у–у–шли, оча–а–аг пога–а–ас...

На последней строке василиск, видимо, сжалился над ним. Он наклонился, аккуратно взял мышь с ладони и проглотил её одним молниеносным движением. Затем посмотрел на Фицвильяма долгим взглядом, в котором читалась сложная гамма чувств от снисхождения и скуки, до лёгкого одобрения. Царь принял подношение. Можно было выдохнуть.

– Превосходно! – воскликнул Флойд. – Просто превосходно! Он тебя принял. Теперь можешь считать, что ты в элитном клубе. Знаешь, сколько студентов проваливали это испытание? Один даже упал в обморок, не допев первого куплета. А ты справился.

Он подошёл к книжному шкафу в углу террариума – на вид совершенно обычному, если не считать того, что на его корешках росли крошечные светящиеся грибы, – и извлёк оттуда тяжёлый фолиант. Книга была в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи, с металлическими уголками и застёжкой в виде змеи, кусающей свой хвост. От неё пахло серой, старым пергаментом и чем–то сладковатым, отдалённо напоминающим жасмин.

– Дневник Торвальда, – произнёс профессор, и в этот момент его голос мгновенно утратил шутливые нотки. – Я храню его здесь, потому что Отдел Опасных Манускриптов – это проходной двор. Любой ректор, любой инспектор из Совета Безопасности может войти туда и взять что угодно. А сюда, – он кивнул на василиска, который уже снова улёгся на подушку, – сюда они не суются.

– Но почему вы не хотите, чтобы дневник нашли? – спросил Фицвильям, принимая фолиант. Тот оказался удивительно тяжёлым, словно каждая страница была отлита из металла.

– Потому что есть в этой жизни такие вещи, мой мальчик, которые не должны попадать в чужие руки. Торвальд знал то, чего не знает современная магия. Он говорил с элементалями на их языке. Он создал саламандру – не призвал, а именно создал, вырастил из искры, – и она была не оружием. Она была ключом. Ключом к чему–то, что он называл "Великим Синтезом". Но никто так и не понял, что это значит. Кроме, возможно, тех, кто сейчас гоняется за саламандрой по Лондону.

Фицвильям прижал книгу к груди.

– Спасибо, профессор.

– Не благодари. Просто прочитай. И будь осторожен. Я видел твою ауру, ещё когда ты учился здесь. Она... необычная. И если саламандра действительно ищет хозяина, ты можешь оказаться к этой роли ближе, чем думаешь.

С этими загадочными словами профессор Флойд развернулся и направился к двери.

– Я оставлю тебя в читальном зале. Там тихо и никто тебе не помешает. А мне нужно возвращаться к своим опытам. И, Кембридж, – обернулся он на пороге, – если что–то пойдёт не так, зови. Я старый, но пока ещё не бесполезный.

Читальный зал библиотеки Академии был огромен. Высокие стрельчатые окна пропускали серый дневной свет, который падал на длинные дубовые столы и делал пыль в воздухе видимой, превращая её в золотую взвесь, парящую в тишине. За столами сидели студенты. Одни листали фолианты, другие строчили эссе, третьи спали, уронив голову на раскрытую книгу. Тощий, полупрозрачный призрак–библиотекарь, в старомодном сюртуке, парил между стеллажами, время от времени издавая громкое "Ш–ш–ш!" на тех, кто осмеливался шептаться слишком громко.

Фицвильям выбрал самый дальний стол, в нише у окна. Положил дневник Торвальда перед собой. Открыл застёжку–змею.

Страницы были из толстого, пожелтевшего от времени пергамента. Почерк Торвальда был мелким, но разборчивым. Буквы были острые, угловатые, с длинными хвостиками. Фицвильям начал читать. Сначала это были обычные алхимические заметки, формулы, расчёты, наблюдения за свойствами веществ. Но чем дальше он продвигался, тем более личными становились записи.

"Огонь – это не разрушение. Огонь – это освобождение. Я понял это сегодня, когда Искра впервые заговорила со мной. Она не сжигает. Она переводит материю из одного состояния в другое. Она – проводник".

"Я вырастил её из крошечной искры, которую поймал в день летнего солнцестояния. Она росла, питаясь моей радостью. Когда мне было грустно, она угасала. Когда я смеялся, она плясала. Она стала частью меня. Но я знаю, что однажды мне придётся её отпустить".

Фицвильям перевернул страницу. Между пергаментными листами лежал сложенный вдвое листок. Он был пожелтевший, но явно не такой древний, как сам дневник. Он развернул его и узнал почерк профессора Флойда.

"Мальчик мой, я наблюдал за твоей аурой ещё на втором курсе, когда ты поджёг лабораторию, и я пришёл тушить пожар. Уже тогда я понял, что ты не просто маг с нестабильным даром. Описание такой ауры, как твоя, я нашёл только в одном источнике – в хрониках Торвальда. Он называл их "открытыми". Это значит, что твоя магия не замкнута внутри тебя, как у большинства волшебников. Она истекает вовне, смешивается с миром, притягивает элементалей. Саламандра – не единственная, кто может тебя заметить. Тот, кто ею управляет, может заметить тоже. Будь осторожен. Ты не только охотник в этом деле, но и потенциальная цель".

Фицвильям перечитал записку дважды. "Ты – потенциальная цель". Это звучало как предупреждение, адресованное не студенту, и не подопытному, а солдату перед боем.

Он снова взялся за дневник. И через несколько страниц нашёл запись, от которой по спине пробежал холодок. Почерк Торвальда здесь становился неровным, торопливым – словно алхимик писал в состоянии крайнего волнения.

"Я создал саламандру не как оружие, а как ключ. Ключ к вратам, которые я не решаюсь открыть. Но я знаю, что однажды придёт тот, кто сможет это сделать. Саламандра ищет хозяина. Не раба, не повелителя, а хозяина – того, с кем она разделит свою силу. Но привязать её можно только к сосуду с уникальной, нестабильной аурой. Аура должна быть открытой, как незаживающая рана, и чистой, как первый снег. Я нашёл такого мальчика. Ему было семь лет. Я смотрел на него и видел, как вокруг него танцуют огоньки, невидимые для других. Но я не смог. Это слишком жестоко – связать ребёнка с элементалем на всю жизнь. Я отпустил его. И потерял Искру".

Фицвильям отодвинул дневник. В читальном зале было тихо, раздавался только шорох страниц и приглушённое "ш–ш–ш" призрака–библиотекаря. Но ему казалось, что весь мир наполнился странным давящим гулом. Мальчик с нестабильной аурой. Мальчик, вокруг которого танцевали огоньки. Торвальд писал это триста лет назад, а значит, тот ребёнок давно состарился, умер, исчез, и история его осталась лишь на этих страницах. Никакой связи с нынешними событиями, кроме чисто теоретической. И всё же описание ауры было до жути знакомым. Нестабильная. Открытая. Привлекающая элементалей.

Фицвильям вспомнил, как в детстве, ещё до Академии, он замечал, что свечи в доме тёти иногда начинали гореть ярче, когда он проходил мимо. Как искры от камина летели в его сторону, словно притянутые магнитом. Как один раз, когда ему было лет девять, он проснулся ночью от того, что одеяло дымилось, хотя пожара не было, но стоял отчетливый запах гари. Тётя Элайза тогда сказала, что это "особенность организма", и велела спать с открытой форточкой. Он привык считать это чудачеством собственного тела – что–то вроде аллергии или веснушек. Но теперь, глядя на запись Торвальда, он впервые задумался: а что, если это не просто особенность? Что, если такой тип ауры – редкость, но не уникальность? Что, если он просто один из немногих?

Торвальд нашёл мальчика триста лет назад. Сейчас нашёлся другой. И саламандра, возможно, ищет именно его – не потому, что он какой–то особенный, а потому, что его аура подходит, как ключ к замку.

Фицвильям поднёс ладони к глазам. В тусклом свете читального зала, под высокими сводами, где даже пыль казалась золотой, его пальцы на секунду окутало едва заметное золотистое сияние. Оно мелькнуло и исчезло так быстро, что он едва успел его заметить.

Он сжал пальцы в кулак и медленно выдохнул. Значит, всё–таки не показалось. Не случайность. Аура действительно реагирует. Но на что? На близость саламандры? На дневник? На его собственные мысли? Ответов не было.