Дино Буццати – Любовь (страница 3)

Он смотрел на нее, пытаясь оценить то удовольствие, что она способна вскорости ему доставить. Овал ее лица был чист и красив, хоть и далек от классицизма. Больше всего его поразили ее длинные черные волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам. Вокруг рта, когда она принималась говорить, образовывались изящные складочки. Ее губы были тонкими, но четко очерченными; не откровенно чувственными, скорее уж – озорными. Нижняя губа выступала вперед, тем более что ее подбородок казался довольно-таки маленьким, узким и скошенным. И – никакой помады.

Губы, несколько твердые от напряжения; рот маленький на фоне всех остальных черт лица, и все же – привлекающий внимание. Собранное личико, и на нем – ясная печать напряжения молодости. Решительное личико… одновременно простодушное и умное, бесхитростное и плутоватое, смиренное и вызывающее. На ум Дориго вдруг пришла Мадонна, написанная Антонелло де Мессина; тип лица, линии рта – ровно те же самые. У Мадонны облик нежнее, нечего и спорить, но оттиск самобытности тут и там был очень уж схож.

В эти первые моменты «знакомства» Дориго всегда чувствовал скованность, зная, что женщина неприметно его оценивает. Личные суждения такого рода неизменно повергали его в уныние. Он понимал, что некрасив, и это делало его несчастным – даже в детстве, проходя мимо витрины магазина и видя отражение в стекле, он себя ощущал прямо-таки униженным. Противная физиономия, идиотская. Да разве такой сможет заинтересовать хоть одну женщину?

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Лаида.

– Лаида. Странное имя.

– Сокращение от Аделаиды, только и всего.

Сидя на диване, как обычно смущенный присутствием кого-то нового, Дориго закурил сигарету, глядя на девушку, готовую к покупке. Через несколько минут эта свеженькая грациозная девица, о чьем существовании он прежде и не подозревал – за которой стояли какая-то семья, какое-то детство, какая-то юность и целый мир, населенный уймой людей – весь сотканный из воспоминаний, привычек, знакомств, надежд, индивидуальных особенностей, из веселых дней и грустных часов, – так вот, эта барышня, чуть ли не втрое моложе его самого, голая окажется в его объятиях. Он уложит ее на кровать и сам при этом будет голым. И все пойдет так, словно они двое – муж и жена, или хотя бы любовники со связью длиной в годы; что их сошествию предшествовало разумно-долгое знакомство, приглашения, обещания, выспренные словечки, да пусть даже и обман!

Но нет – они никогда не видели друг друга. И он ничегошеньки не знал о ней, как и она – о нем. Но через несколько секунд он все равно будет в ней, а она – под ним.

Хотя Дориго был теперь уже далеко не мальчик, сама возможность казалась ему невероятной – и, в известном смысле, ужасной. Но ведь в борделях, куда в молодости он охотно хаживал, происходило ровно то же самое? Нет… нет. Разница, безусловно, имелась – хоть Дориго и не мог ее внятно себе объяснить.

Возможно, разница заключалась в юридической санкции, сделавшей из женщин на продажу особую категорию, как армия или какой-то религиозный орден. Думаем ли мы о полицейских или священниках как о таких же людях, как мы? Нет, они явно из другого мира. Воспринимаем ли мы монахинь женщинами? Нет – святые существа, иная стать. И это было верно также и в отношении женщин в публичных домах. Они могли быть очень молодыми и чудесно красивыми – это не так уж и редко, – но у нас всегда оставалось ощущение, что между ними и нами стоит непреодолимый барьер: настолько жестки наши привычки, наши предрассудки и авторитет закона.

Или разница могла возникнуть из-за того, что девушки в борделях расхаживали почти обнаженные – в нелепой, кричащей, безвкусной одежде, с открытыми ногами и грудью? Никакой тайны в конституции их тел не оставалось – товар лицом, товар напоказ. Униформа – вот что они носили там, ничего больше. Нелепая пародия на платье дебютантки, опошленно-приземленная. Этот факт также сыграл свою роль в том, что они стали группой сами по себе, отделенной от остального человечества.

Кроме того, девушки в борделях сами не пытались казаться похожими на других. Они играли свою роль без малейшей уступки чувствам. Часто это были хорошие, даже подчас ласковые девицы, но воздвигнутая на совесть стена отделяла их от клиентов. Между двумя сторонами – за вычетом неприятных исключений, когда кто-то нарушал бюрократические чары, и начинались проблемы – не случалось других отношений, кроме телесных, все прочие интересы исключались заранее. Если вдруг какого-то мужчину разбирало любопытство и он начинал интересоваться частной жизнью своей покупки, ему давались очень обтекаемые, ни к чему не обязывающие ответы. Да и у самих девиц было взято за правило не любопытствовать. Кем был их клиент, кем он работает, есть ли у него семья, богат ли он? Весь интерес такого рода – предельно естественный при всяком ином типе межполовых контактов, – здесь из игры исключался. Обе стороны придерживались этих неписаных законов, нарушая его лишь в исключительных случаях. Нет интереса – нет обязательств – нет, таким образом, и проблем.

Но с этими девушками здесь, с другой стороны (хотя они все продавали себя одинаково), обстоятельства и условия были настолько другие, что весь церемониал радикально нарушался. Они ничем не отличались от девушек в обычной жизни – по той простой причине, что они принадлежали к обычной жизни. Внешне они ничем не отличались от женщин, коих уважаемые мужчины видели все время, дома или на улице. Тот же взгляд, те же привычки, даже тот же язык. И их отцы, их братья, их женихи – все они ничем не отличались от их клиентов. Никакой разделительной стены; они не принадлежали к какой-то другой расе; еще накануне вечером девушки эти могли быть гостями в доме какой-нибудь хорошей семьи, куда часто ходил и сам клиент.

Проституция подобного сорта приобретала аспект волнующий, в определенном смысле алогичный и куда более притягательный. И Антонио Дориго каждый раз с восторгом ощущал, что переступает некий запретный Рубикон. Правила его жизни, диктующие, что женщина – плод недозволительный и запретный, достающийся по приложении длительных, зачастую попросту напрасных усилий, здесь переставали действовать наичудеснейшим образом – и его сластолюбие насыщалось сполна. Эти девушки по вызову, конечно, в сравнении с профессионалками, дивами-экспертами, привыкшими к самым фантастическим извращениям, были всего лишь неуклюжими практикантками. Но сей недостаток с лихвой компенсировался тем, что за каждой из них стояла тайна.

Глава 4

Синьора Эрмелина напомнила о своем существовании:

– Не будете возражать, если мы сперва примерим платье?

– Нисколько, – вымолвил Дориго пересохшими губами. Он-то знал, что Эрмелина, дабы прикрыть свою сводническую деятельность красивыми оборочками, твердила всем, что держит модный бутик. И действительно, в спальной комнате целую стену занимал встроенный шкаф, битком набитый всевозможными платьишками.

Вдобавок ко всему это небольшое развлечение несколько смягчало лицемерие встречи. Существовал закон приличия, и, согласно ему, каждый раз перед отходом к утехам плоти следовало четверть часа поболтать о том о сем в тоне наигранной веселости. После чего, когда все доступные темы были исчерпаны, всегда наступало неловкое молчание; а потом синьора Эрмелина выдавала:

– Ну, ребятушки, думаете, я слепая? Разве же вы не хотите уединиться?

И тогда девушка порой сама проявляла инициативу – брала Дориго за руку, тянула за собой; имитация влечения, никогда не проходившая для него втуне.

Синьора Эрмелина достала «на примерку» шерстяное платье плотной вязки, цвета разбавленного кофе.

– Хорошо держит тепло, – не преминула заметить она.

Без малейшей тени смущения Лаида стянула с себя серый свитер и расстегнула пуговицу на плиссированной юбке в шотландскую клетку, позволив ей упасть прямо к ногам. Подо всем этим добром на ней была черная комбинация. Антонио глянул на ее ноги. Они были стройными, сильными, упругими. Икры развиты, но в них все еще просматривалось что-то юнцовое: никаких твердых бугров мышц, имеющихся почти у всех профессионально занимающихся танцами девушек. Поразила его и убористая округлость рук девушки, встречаемая ныне столь редко, лучащаяся некой подлинно народной энергией, и вместе с тем – непорочностью. В миг, когда, надевая платье, девушка подняла руки, Дориго увидел, что подмышки у нее небритые – странновато для балерины!

– Сидит аккурат по фигуре, – сказала синьора Эрмелина. Лаида молча подошла к висящему на стене зеркалу и стала приводить в порядок длинные волосы – прическу слегка «расстроил» ворот платья.

Подняв руки и стоя к нему спиной, она повернула голову и взглянула на Антонио с едва заметной коварной улыбочкой. Возможно, она отдавала себе отчет, что в этой позе она смотрится крайне выигрышно? Интересно, она это выявила сама, опираясь на безошибочную женскую интуицию, просто-напросто глядясь в зеркало, или же на это ей указал кто-то сторонний? Повернувшись, но в то же время держась лицом к нему, вполоборота, со своей искренне дерзкой самоуверенностью, она спрашивала его, не прибегая к словам: «Ты смотришь на меня? Я отличаюсь от других, тебе не кажется? Я тебе нравлюсь?» – но не беспричинно, не похотливо. Маленькие девочки так смотрят на своих матерей, отцов или братьев, когда их одевают для первого причастия.