Дина Уайт – Золотая слива (страница 3)

— Работодатель. Она упала в обморок после смены. Не ела, кажется, несколько дней.

Сестра поджала губы и сделала какую-то пометку.

— Ждите.

Ему пришлось ждать долго. Он сидел в пластиковом кресле приёмного покоя, откинув голову к стене, и смотрел в потолок. Шефский китель был смят, волосы растрепались. На скуле — он не сразу заметил — наливался синяк: видимо, задел о край бака, когда отшвыривал того подонка.

Часа через полтора вышла врач — усталая женщина в сбитых набок очках.

— Сильное истощение, обезвоживание, низкое давление. Она просто загнала себя в ноль. Вы знаете, что ваша сотрудница голодает?

— Нет, — сказал Сэм. И это была правда. Он не знал.

— Ей нужен покой, капельницы, нормальное питание. Мы оставим её на пару дней. Вы родственник?

— Нет. Просто... — он осёкся. — Я тот, кто привёз.

Врач кивнула и ушла. Сэм остался стоять в коридоре. Через стеклянные двери он видел Мию — она лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, и казалась совсем девчонкой. Не помощником повара. Не бойцом. Просто уставшим ребёнком, который слишком долго притворялся взрослым.

Он не ушёл. Просидел в приёмном покое до утра, пока медсестра не сказала, что пациентка пришла в себя и её переводят в обычную палату.

— Передайте ей, — сказал он, поднимаясь с кресла, — что на работу пока выходить запрещено.

— А вы кто ей? — снова спросила сестра.

— Шеф-повар, — бросил Сэм и вышел в серый рассвет.

На улице моросил дождь. Он поднял воротник кителя и пошёл к автобусной остановке, сам не понимая, почему не вызвал такси. Может быть, хотел остыть. А может, просто не мог усидеть на месте.

В голове крутилась одна мысль: «Она голодала. Работала на износ. И не сказала ни слова».

И вторая, которую он гнал от себя всеми силами: «А ты её чуть не сломал. Идиот».

Глава 4. Суп в больничной палате

Очнулась она от запаха хлорки и чего-то цветочного — ландыши, кажется. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня, туго заправленная под матрас. В левой руке — игла капельницы, закреплённая пластырем.

Мия моргнула. Попыталась вспомнить, как здесь оказалась, — и не смогла. Последнее, что сохранила память: тёмный двор, чужие руки на локте, и голос Сэма. Резкий, как удар хлыста.

Она повернула голову. На тумбочке стоял маленький букетик ландышей в пластиковом стаканчике. Рядом — коробка сока и записка, придавленная яблоком. Почерк незнакомый, прыгающий: «Поправляйся. Лин».

Она улыбнулась краешком губ. Лин — единственный, кто пытался её подкармливать. Значит, кто-то сказал ему, что она здесь.

Через час пришла врач — та самая, в съехавших очках. Села на край кровати, полистала карту.

— Ну что, Мия, очнулась. Как себя чувствуешь?

— Нормально. Слабость только.

— Слабость у тебя от того, что ты морила себя голодом. Когда ты ела нормально в последний раз?

Мия промолчала.

— Ясно, — врач вздохнула. — У тебя сильное истощение, обезвоживание, железо на нуле. Давление — как у старушки. Ты работаешь где?

— В ресторане. Помощником повара.

— И что, в ресторане не кормят?

— Там нельзя есть с линии, — тихо сказала Мия. — Правило такое.

Врач поправила очки и посмотрела на неё поверх стёкол.

— Запомни, девочка: никакое правило не стоит твоего здоровья. Ты чуть не убила себя. Знаешь, что было бы, если бы тебя не привезли? Потеряла бы сознание на улице, ударилась бы головой, и всё. Конец практике. Конец кулинарному колледжу. Конец вообще всему.

Мия прикрыла глаза. Почему-то ей стало стыдно — не перед врачом, а перед Сэмом. Который тащил её на руках. Которого она даже не помнила в тот момент.

— Кто меня привёз? — спросила она.

— Молодой человек. Высокий, черноволосый, с синяком на скуле. Сидел в приёмном покое до утра. Сказал — ваш работодатель.

— Сэм, — прошептала Мия.

— Он самый. Велел передать: на работу пока нельзя. И, кажется, он был очень зол. Но не на тебя.

Врач ушла. Мия лежала и смотрела в потолок. Сэм. Сидел до утра. Привёз в больницу. Раскидал тех двоих — она смутно припоминала, как старший отлетел к мусорному баку.

Она прокручивала это в голове снова и снова, и картина не складывалась. Пазлы не подходили друг к другу. Шеф-повар, который две недели превращал её жизнь в ад, — и человек, который просидел в пластиковом кресле приёмного покоя до рассвета. Это был кто-то третий. Кого она не знала.

К обеду заглянул Лин. Пришёл в гражданском — смешная клетчатая рубашка, слишком большая для его щуплых плеч. В руках — пакет с мандаринами.

— Живая! — обрадовался он, присаживаясь на табурет у кровати. — Мы тут все перепугались. Сэм утром такой пришёл... я думал, убьёт кого-нибудь. Молчал весь день.

И готовил как машина — вообще без эмоций. Жутко.

— Он что-нибудь сказал? Обо мне?

— Сказал — ты в больнице. И что если кто-то ещё посмеет не есть — выгоню, говорит, к чёртовой матери. Всем выговор сделал. И знаешь... — Лин понизил голос, будто их могли подслушать. — Он внёс изменения. Теперь персоналу положен обед. Официально. За счёт заведения. Представляешь?

Мия смотрела на него, приоткрыв рот.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. У нас сегодня был общий обед. Впервые за два года. Сэм сам стоял и следил, чтобы все поели. Даже Чу обалдел, а Чу вообще редко обалдевает.

Мия не знала, что сказать. Она взяла мандарин, начала чистить, чтобы занять руки. Пальцы ещё дрожали, но уже меньше.

— Он спрашивал обо мне?

Лин покачал головой.

— Нет. Но он и не спрашивает ни о ком. Просто... — он замялся. — Он спросил, знаю ли я, в какой ты палате. Я сказал. Он кивнул и ушёл.

— И всё?

— И всё. Но я думаю... — Лин помялся. — Не знаю. Может, придёт.

Лин ушёл через час, оставив мандарины и чувство странного, необъяснимого тепла. Мия лежала и смотрела, как за окном темнеет. Больничный сад, голые ветки, жёлтый свет фонаря. Она перебирала в пальцах ландыши, трогала маленькие белые колокольчики, и думала о том, что завтра, наверное, её выпишут. И нужно будет возвращаться на кухню. К нему.

Мысль эта пугала и одновременно — она не могла себе в этом признаться — волновала. Будто внутри разгорался маленький, осторожный огонёк.

Она не знала, придёт ли Сэм.

Но засыпала с ощущением, что кто-то смотрит на неё из темноты коридора. И этот взгляд не холодит, а греет.

Он пришёл на второй день, вечером.

Мия как раз сидела на кровати, поджав ноги, и читала старый журнал, который оставила медсестра. Капельницу уже сняли, на сгибе локтя темнел синяк. Она чувствовала себя лучше — голова не кружилась, руки не дрожали, — но слабость ещё сидела в теле, как затихшая, но не ушедшая болезнь.

Дверь открылась без стука.

Сэм стоял на пороге. Не в шефском кителе — в чёрной водолазке с высоким горлом, волосы убраны в небрежный хвост. На скуле — тёмное пятно синяка, уже пожелтевшее по краям. В руках — бумажный пакет.

— Можно? — спросил он, хотя дверь уже закрылась за его спиной.

— Вы уже вошли, — сказала Мия.

— Это не ответ.