Дина Уайт – Личное дело (страница 2)

странность.

Это была мелочь. Несовпадение дат в приказе № 487-к: в электронной базе стояло 12 ноября, в бумажной версии — 14 ноября. Два дня разницы. Ошибка? Вполне. Делопроизводитель мог опечататься, специалист мог не проверить. Максим сделал пометку в блокноте и пошёл дальше.

Через несколько дней — ещё одна. Номер приказа был пропущен: 489-й отсутствовал и в базе, и в бумажном архиве. После 488-го сразу шёл 490-й. Максим проверил журнал регистрации — там 489-й был, но запись оказалась замазана корректором, а сверху вписана другая. Под слоем белил угадывалась какая-то фамилия — он пытался разобрать, но не смог.

— Плюньте, — сказала Лена, когда он спросил её об этом. Она уже вернулась из отпуска и теперь сидела за соседним столом, листая журнал «Учёт рабочего времени». — Тут половина приказов с ошибками. Делопроизводитель — тётка старая, Людмила Петровна, у неё зрение минус семь и характер минус десять. Она вечно путает даты.

— А пропущенные номера? Приказ есть в журнале, а в архиве нет.

— Бывает. Списать могли, уничтожить по акту, а в базе забыли поправить. Бюрократия.

Максим кивнул. Но спустя пару дней проверил акты об уничтожении документов. Приказа № 489 там не было.

Он ничего не сказал Лене. Просто сделал ещё одну пометку в блокноте.

───

Август сменился сентябрём. Дожди размыли грунтовые дороги между цехами, завод погрузился в серую морось. Максим втянулся в работу: собеседования, приказы, отчёты для налоговой, сверки с бухгалтерией. Он узнал, что «Импульс-Техно» — предприятие особенное: гражданские заказы шли вперемешку с военными, часть продукции имела гриф «для служебного пользования», а некоторые цеха были закрыты для посещения без отдельного допуска.

Его стол постепенно обрастал чужими судьбами. Вот водитель погрузчика, который попался пьяным и был уволен по статье — Максим сам готовил приказ, и водитель,

пожилой мужик с трясущимися руками, стоял перед ним и молча плакал. Вот молодая женщина, которую не брали в инструментальный цех, потому что «баба на производстве — к беде»; Максим не мог изменить решение начальника цеха, но запомнил её лицо. Вот парень, которого переводили из отдела в отдел, как передают надоевшую вещь — никто не хотел с ним работать, а причина была проста: он отказался участвовать в каких-то левых откатах.

Лена оказалась не такой колючей, как выглядела на первый взгляд. Она знала завод досконально, могла по номеру табеля сказать, кто где работает, у кого день рождения и кто в каком году уходил в декрет. Максим уважал профессионалов. Лена, кажется, уважала его — за то, что не

лез с глупыми вопросами и не пытался за ней ухаживать.

— Вы странный, Максим Романович, — сказала она как-то за чаем. — Обычно кадровики либо тётки предпенсионные, которые ждут пенсии и ненавидят людей, либо молодые девочки, которые пришли замуж. А вы — ни то ни другое.

— Я пришёл за тишиной.

— Ну-ну. Тишина на оборонном заводе. Звучит как начало анекдота.

Она улыбнулась. Он вдруг поймал себя на том, что улыбается в ответ — впервые за долгое время.

───

Они стали обедать вместе.

Это вышло само собой — никто не предлагал, никто не договаривался. Просто однажды в обеденный перерыв Максим вышел из кабинета и столкнулся с Леной в коридоре. Она несла из столовой два пластиковых контейнера.

— Вы опять пропустите обед, — сказала она. — У вас лицо серое.

— Я не голоден.

— Это не аргумент.

Она сунула ему в руки контейнер с гречкой и котлетой и пошла дальше. Он постоял, посмотрел на контейнер и вернулся в кабинет. Они съели обед молча, каждый за своим столом. На следующий день повторилось то же самое. Через неделю это стало привычкой.

Иногда они говорили. Не о работе — о жизни. Вернее, Лена говорила, а Максим слушал. Он узнал, что она приехала в город N шесть лет назад — после развода, с одним чемоданом и нулевым счётом на карте. Устроилась на завод, потому что больше было некуда. Думала: на год, максимум два. А осталась на шесть.

— Знаете, что самое страшное? — сказала она однажды, размешивая сахар в чае. — Привыкаешь. Сначала говоришь себе: это временно. Потом — ну, ещё полгода. А потом просыпаешься утром и понимаешь: ты уже часть этого места. Со всеми его правилами, страхами и молчанием.

— Почему не ушли?

— А куда? — Она усмехнулась. — Там, — она кивнула на окно, за которым серой глыбой лежал завод, — хотя бы понятно. А снаружи — неизвестность. Я боюсь неизвестности, Максим Романович. Глупо, да?

— Нет, — сказал он. — Не глупо.

Он мог бы рассказать ей про свой страх — про то, как после ранения боялся не справиться, как после запоя боялся каждого трезвого утра, как до сих пор боится звонить дочери, потому что не знает, что сказать. Но не рассказал. Пока.

───

К концу октября у Максима в блокноте скопилось одиннадцать пометок. Одиннадцать мелких несовпадений между

электронной базой и бумажным архивом. По отдельности каждая была ерундой: где-то дата сдвинута, где-то номер пропущен, где-то фамилия в приказе не совпадает с табельным номером. Но вместе они складывались в картину, которая беспокоила его всё сильнее.

Он засиживался допоздна. Лена, уходя, качала головой:

— Вы так и до ночи будете копаться?

— У меня испытательный срок. Не хочу провалить.

На самом деле он просто не мог уйти, не проверив очередную зацепку. Старая привычка: пока не закроешь все концы — не спишь.

Однажды вечером, когда за окном уже

стемнело, а лампы дневного света гудели особенно тоскливо, он наткнулся на кое-что посерьёзнее.

Список сотрудников, уволенных за последние два года. Он сравнивал его со списком уволившихся — и обнаружил трёх человек, которые числились уволенными, но ни в одном приказе об увольнении не фигурировали. Их просто не было в приказах. Зато были записи в трудовых книжках — он проверил копии, хранившиеся в личных делах. Кто-то внёс запись в трудовую, но не создал приказ в базе. Или создал, а потом удалил.

Трое. Двое мужчин, одна женщина. Разные цеха, разные должности. Объединяло их одно: все трое работали в подразделениях, связанных с военной приёмкой.

Максим закрыл папку. По спине пробежал холодок — не от сквозняка. Он узнал это чувство. Именно так начиналось в уголовке: с мелочи, с нестыковки, с чепухи, на которую нормальный человек не обратил бы внимания. А потом она вырастала в дело.

Он достал мобильник. Набрал номер Кости — бывшего коллеги, который перевёлся в областную прокуратуру.

— Алло?

— Кость, привет. Не спишь?

— Макс? Ты чего? Что-то случилось?

— Слушай, ты когда-нибудь сталкивался с оборонными заводами? Ну, в плане проверок, документации?

— Было пару раз. А что?

— У вас есть доступ к базам по трудовому

учёту? Можешь пробить несколько фамилий?

Пауза в трубке. Потом Костин голос, уже тише и серьёзнее:

— Макс, ты куда опять влез?

— Пока никуда. Просто проверяю. Фамилии скину в мессенджер.

— Ты же на гражданке теперь. Кадровик. Сиди и не высовывайся.

— Я и не высовываюсь. Просто... любопытно стало.

Он нажал отбой, посмотрел на экран. Потом перевёл взгляд на фотографию Лениного сертификата. «Лучший работник месяца».

Интересно, подумал он, лучший работник — это тот, кто хорошо делает свою работу? Или тот, кто хорошо делает вид?

Он выключил компьютер, надел куртку и вышел в тёмный коридор. Уже у двери он остановился и вернулся к столу. Открыл блокнот, дописал внизу мелким почерком: «Проверить всех уволенных за два года. Сверить с базой. Начать с сентября». Потом, подумав, добавил: «Не спать».

И только после этого вышел. Лампы погасли одна за другой, оставив его в полумраке. Где-то на проходной охранник слушал радио. Хриплый голос пел про ноябрь и серые дома.

Завтра будет новый день. И новый приказ, который, возможно, окажется не на своём месте.

───

Глава 2. Люди и бумаги

Сомов пришёл в понедельник.

Утро не задалось с самого начала. С вечера на город N обрушился ливень, и к утру все подступы к заводу превратились в грязевые реки пополам с прошлогодней листвой. Максим добирался на маршрутке, которая застряла у шлагбаума, пропуская колонну военных «Уралов». Он опоздал на пятнадцать минут и ожидал, что Лена встретит его едким замечанием, но в кабинете было непривычно тихо.