Дина Уайт – Личное дело (страница 3)

Лена стояла у окна и смотрела, как дождь хлещет по стеклу. В руках она держала кружку с чаем, но чай, судя по цвету, остыл уже давно.

— Там человек к вам, — сказала она, не

оборачиваясь. — Ждёт в коридоре с семи утра. Я сказала подождать, потому что вы всё равно до восьми не приходите. Он ждал. Стоял под дверью.

— Что за человек?

— Сомов. Михаил Степанович. Начальник инструментального цеха. — Она наконец повернулась. — У него что-то случилось. Он не говорит что, но вид... В общем, сами увидите.

Максим повесил мокрую куртку на спинку стула, пригладил волосы и открыл дверь в коридор.

Сомов сидел на деревянной скамье у стены — той самой, на которую обычно пристраивали соискателей перед

собеседованием. Он был одет в рабочую робу, хотя понедельник — день планёрок, в этот день начальники цехов обычно ходят в костюмах. Кепка лежала на коленях. Руки, сложенные поверх, были спокойны, но Максим заметил, что пальцы Сомова мелко подрагивают — так дрожат руки у очень уставших или очень испуганных людей.

— Михаил Степанович? Проходите.

Сомов поднялся тяжело, по-стариковски, хотя был ещё не стар — просто устал до дна. Вошёл в кабинет, сел на предложенный стул и долго молчал. Лена деликатно вышла, пробормотав что-то про кофе.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал Сомов наконец. — Я тридцать два года на заводе. Всякое видел. А такого — не видел.

— Начните с начала.

Сомов кивнул, пожевал губу.

— У меня ученик. Александр Горелов. Двадцать шесть лет. Взял его в прошлом сентябре, парень толковый, руки золотые. Женат, дочка маленькая. В пятницу он отработал смену, переоделся, сказал: «До понедельника, Михалыч». И всё. В понедельник не вышел. Я позвонил — телефон отключён. Я подумал — заболел. Во вторник тоже не вышел. Я к мастеру, мастер к начальнику участка — никто ничего не знает. Пошёл в отдел кадров, к вам то есть, а мне говорят...

Он осёкся и полез во внутренний карман робы. Достал сложенный вчетверо листок

бумаги — распечатку из базы.

— Вот. Мне девочка ваша дала, ну, Лена которая. Она попробовала найти. И не нашла. Ничего. Вообще.

Максим взял распечатку. На ней было несколько строк: поисковый запрос «Горелов Александр», дата, время — и ответ системы: «Сотрудник с указанными данными не найден».

Он перевернул листок, хотя на обороте ничего не было. Старая оперская привычка — никогда не верить бумаге до конца.

— Вы сами его на работу принимали? — спросил Максим.

— Я давал заявку в отдел кадров. Мне нужен

был ученик. Пришёл Саша, я с ним поговорил, он мне понравился. Я написал служебную записку на имя начальника отдела кадров — ну, не вашего, прежнего, который до вас был. И всё. Через неделю Саша вышел в цех. Оформили, пропуск сделали, табельный номер дали. Всё как положено.

— Табельный номер помните?

— 1147.

Максим развернулся к компьютеру. Ввёл номер. Система подумала и выдала: «Не найден».

— А служебная записка? Вы копию себе оставляли?

— Оставлял. Дома посмотрел — нету. Я все бумаги храню, у меня порядок, а этой — нет. Будто и не писал.

Максим откинулся на спинку стула. В кабинете было тихо, только дождь барабанил по подоконнику. Тридцать два года стажа у Сомова — это серьёзно. Такие люди просто так не приходят и не говорят, что «всякое видел, а такого — нет».

— Михаил Степанович, я проверю, — сказал он. — Пока ничего не обещаю. Но проверю лично.

Сомов поднял на него глаза. В них стояло то, что Максим хорошо помнил по уголовке: надежда, которая боится себя назвать.

— Ты проверь, сынок. Пожалуйста. У него

дочке год.

Он встал и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

───

После обеда Максим спустился в архив.

Архив завода располагался в подвале административного корпуса. Чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо охраны, спуститься по лестнице, миновать длинный коридор, заставленный старыми шкафами, и открыть железную дверь с табличкой «Архив. Посторонним вход воспрещён». Ключ от этой двери был у Максима и у Лены — им выдали его в первый рабочий день как сотрудникам отдела кадров.

В архиве пахло сыростью и старой бумагой. Под потолком гудела лампа дневного света, заливая помещение мертвенным зеленоватым светом. Стеллажи уходили в глубину подвала, как книжные полки заброшенной библиотеки. Здесь хранились приказы, трудовые книжки уволенных, личные дела, акты, протоколы — вся история завода за двадцать с лишним лет.

Максим нашёл нужный стеллаж: «Приказы о приёме на работу. Сентябрь прошлого года». Папка была на месте — тяжёлая, разбухшая от бумаг. Он снял её, положил на стол и начал листать.

Приказ № 412-к. 413-к. 414-к.

Между 416-м и 418-м не хватало одного.

Он проверил ещё раз. Потом ещё. Приказ № 417 отсутствовал — но не был вырван. Кто-то аккуратно расшил папку, изъял лист и сшил заново, сдвинув соседние документы. Если бы Максим не считал номера подряд, он бы не заметил. Слишком чистая работа. Слишком аккуратная.

Он вернул папку на место и достал соседнюю: «Трудовые договоры. Сентябрь прошлого года». Горелов, Горелов... Буква «Г» заканчивалась быстро. На фамилии «Горбунов» листы обрывались. Дальше шёл «Григорьев». Никакого Горелова между ними не было и быть не могло — но в реестре договоров значился номер, под которым должен был идти именно Горелов. Номер был. Договора не было.

Максим прислонился к стеллажу. В подвале

было тихо, только лампа гудела. Он думал.

Удалить человека из электронной базы может сотрудник отдела кадров. Для этого нужен доступ и немного знаний — убрать запись из таблицы, поправить пару полей. Технически несложно. Но изъять бумажный приказ из прошитой папки, снять копию трудового договора, убрать запись из реестра — это требует времени, усилий и главное: полной уверенности, что никто не заметит. Кто-то делал это без спешки, методично, зная, что проверки не будет. И этот кто-то обладал ключом от архива.

Ключей было два. У него и у Лены.

───

Когда он вернулся в кабинет, Лена сидела за

своим столом, но не работала — просто смотрела в монитор отсутствующим взглядом. Перед ней стояла та же кружка с остывшим чаем.

— Ну что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет приказа. И договора нет. Как будто и не было человека.

Лена кивнула — медленно, будто ожидала именно этого.

— Я, когда Сомову распечатку делала, ещё кое-что проверила, — сказала она. — В журнале регистрации пропусков. Знаете, электронная система на проходной, она фиксирует каждый вход и выход по пропуску. Так вот: Горелов в пятницу вышел с завода в 16:12. Всё как Сомов сказал. А в

понедельник... — она повернулась к нему. — Его пропуск был аннулирован. В пятницу вечером. В 20:43. Через четыре часа после того, как он ушёл.

Максим сел за свой стол. Открыл блокнот. Одиннадцать пометок превратились в двенадцать.

— Кто имеет право аннулировать пропуск? — спросил он.

— Отдел кадров. Служба безопасности. Генеральный директор. Ну и прямой начальник сотрудника может подать заявку, но это долго — заявка идёт к нам, потом к безопасности, потом в бюро пропусков... Это несколько дней занимает. А тут — четыре часа. Значит, кто-то из тех, у кого прямой доступ.

— У кого прямой доступ к базе пропусков?

Лена помолчала. Потом сказала:

— У нас. И у службы безопасности.

Максим кивнул. Он думал о том, что система пропусков — это не просто турникет. Это цифровой след. Каждый вход, каждый выход, каждая аннулированная карточка оставляет запись. И эту запись тоже можно удалить. Но не сразу — бэкапы, логи, дублирующие серверы. Кто-то, кто аннулировал пропуск Горелова, либо не знал об этом, либо спешил. Либо хотел, чтобы запись осталась — как послание.

Он не стал делиться этой мыслью с Леной. Пока.

───

Остаток недели прошёл буднично. Максим занимался текучкой: готовил отчёт по вакансиям для службы занятости, оформлял перевод трёх человек из одного цеха в другой, подшивал бумаги. Он старался не думать о Горелове, но мысль возвращалась, как вода к одному и тому же месту в плотине.

В среду он зашёл в бухгалтерию — нужно было сверить данные по зарплатным ведомостям. Бухгалтерия находилась на первом этаже, кабинет был большой и светлый, в нём пахло бумагой и женскими духами. Главбух, Галина Петровна, женщина лет пятидесяти в вязаной кофте, встретила его кивком.