Дина Шинигамова – Двери в полночь (страница 79)
Я молча кивнула.
Шеф крепче сжал мои пальцы, будто боясь, что я сейчас встану с кресла и убегу. Он снова опустил взгляд вниз, задумчиво поглаживая большим пальцем плед.
— Это началось... очень-очень давно... Представь себе землю, совершенно отличающуюся от того, что ты знаешь. Ни стран, ни городов. Только небольшие поселения. Даже погода была иной: почти постоянно светило солнце, ночи были теплыми — люди жили в шатрах. Недалеко от нашего дома, чтобы быстро прийти по зову.
Он замолчал. Глаза смотрели в прошлое, с лица сошло выражение вечной тревоги, он будто стал самим собой, беззаботным и веселым.
— Мы жили долго, Чирик. Очень, очень долго. Я был самым младшим и проводил дни в праздности. Мир был другим, более скучным — все больше песок да вода, редко где попадались деревья. Конечно, там где жили наши люди, мы старались обустроить все как можно лучше — мы заботились о них.
— Люди... служили вам? — тихо спросила я.
Шеф поднял на меня печальный, как будто оправдывающийся взгляд.
— Мы были хорошими хозяевами, Чирик. Правда, хорошими.
— Но все было не так просто, да?
Он кивнул и снова опустил голову.
— Однажды один из людей нашел какие-то ядовитые ягоды, наелся их, и ночью пробрался в наш дом. Перед этим он получил выговор от моей матери за то, что плохо исполнил свою работу.
Этот человек никого не ранил — он просто не смог бы причинить кому-то из нас вред, все их оружие было рассчитано на тигров или антилоп. Но он поднял много шума, перебудил деревню... А когда мать выкинула из нашего дома его окровавленное тело, в деревне поднялся дикий вой.
— Представляю... — прошептала я.
— Нет, — Шеф покачал головой, — ты не представляешь, что это такое, когда у костра вдруг с неба падает кусок мяса, бывший когда-то твоим мужем. Я тогда ночевал в деревне и не знал, что происходило у нас. Я бы не дал матери сделать
Я кое-как успокоил людей и бросился домой, узнать, что случилось. На следующее утро у нашего дома стояла с детьми вдова того человека. Она рыдала, размазывая по себе грязь и слезы, а дети были испачканы в его крови — знаешь, древние люди были очень театральными. Женщина призывала к справедливости, спрашивала, почему мы поступили с ним так жестоко, вспоминала, сколько он работал для нас. Она голосила несколько часов, пока наконец у матери не лопнуло терпение. Она вышла из дома, готовая убить и их тоже, просто чтобы прекратить этот шум, но я удержал ее. Женщину мы отправили в деревню, отблагодарив каким-то мелким золотым украшением, но проблема осталась.
У матери был крутой нрав, она считала, что людей надо держать в страхе, но я был несогласен. Моя семья привыкла использовать людей только как слуг, а мне они были интересны, я проводил в деревне много времени. Иногда я днями не появлялся дома, пока наконец мать не говорила кому-нибудь из слуг передать мне, что пора возвращаться. И я понял, что страх в людях силен, но сильнее преданность. Они никогда не поднимают руку на своих старейшин, потому что преданы им и уважают их. Никогда влюбленный мужчина не ударял при мне свою женщину. Мать была против, но отец и братья поддержали меня. Как и сестра — она вообще всегда была крайне мягка и часто дарила украшения и всякие безделушки своим служанкам.
На следующее утро мы собрали перед домом всех людей, которые служили нам. Велели принести даже стариков и больных. Чирик, я не знаю, как объяснить тебе то, что было дальше, ведь ты воспринимаешь весь этот мир с точки зрения науки, как учил Оскар. Оборотни — ген, вампиры — вирус... Наверное, ближе всего к нашему миру эмпаты. Ты не знаешь, почему они ловят чужие эмоции, но это именно так, верно? Постарайся воспринять это так же...
Людей было около сотни, и мы подошли к каждому. Отец, братья, сестра, мать и даже я. Мы коснулись их тел, там, где у вас находится сердце, и открыли наши сознания. Конечно, свои мы открыли не полностью — человеческий мозг просто не в состоянии воспринять его. Мы больше не были чужими для них, а они — для нас. Они узнали нас. Мы вселили в них преданность, уважение и... любовь, наверное. У нас все иначе, мы чувствуем, не так, как вы. Мы собрали все те эмоции, которые посчитали правильными, и вложили их в сознание людей. Я не знаю, как передать тебе словами то, что мы совершили силой своей мысли...
Я кивнула, давая понять, что слушаю.
— Но... вы же практически поработили их, да?
Шеф качнул головой:
— И да, и нет. Они могли выбирать, как им жить и кого любить, просто мы стали для них чем-то особенным. Понимаешь? Объектом поклонения. Представь себе божество, которое ты не только уважаешь, но которое ты любишь всем сердцем, которое готова защищать до последней капли крови? Вот это были мы. Но вместе с этим люди получили от нас и часть нашей жизненной силы. Мы ведь живем очень, очень долго, Чирик. Не стареем даже, только взрослеем... Вот и те люди — они стали жить дольше, намного. Они не болели, легкие раны зарастали почти сразу же, а тяжелые никогда не приводили к смерти...
— Но потом все стало плохо? — Прошептала я. Шеф молча сделал большой глоток из бокала и кивнул.
— Потом пришли другие люди. Они поклонились нам и попросились встать рядом. Говорили, что их земли перестали быть плодородными и им нечего есть. Мы согласились — у нас всего было вдоволь, а если лето выдавалось засушливым, мы просто изменяли течение реки, чтобы она питала почву.
— Ого, — не удержалась я, — течение РЕКИ?!
Шеферель поднял на меня смеющимися глазами. Кажется, на мгновение он забыл о том, что послужило причиной его рассказу, и просто испытывал гордость за свой народ.
— О, Черна, это было меньшим из чудес, что мы совершали, — он улыбнулся, но в следующую секунду погрустнел. — Для нас время течет иначе, Чирик. Мы так долго живем, что если бы замечали его как люди, просто сошли бы с ума. Вот мы и не заметили, как прошло несколько месяцев с тех пор, как пришли те новые люди... Я часто бывал в деревне, но ко мне относились с почтением, не допускали чужестранцев, поэтому я не знал, что происходило. Обезопашенные заклятием, — да, Чирик не смейся, я сказал «заклятием», — мы стали беспечны. Всех новых детей взрослые сами приносили к нам, и мы повторяли с ними то же самое. Так прошел не один год, ты пойми. Мы привыкли к спокойствию... Когда мы узнали, было уже поздно. Те люди, что пришли жить в наши края, были тихими. Они жили в мире с нашими, а слуг нам хватало, и мы не стали... воздействовать на них. Они много лет наблюдали за тем, как живут наши люди — а еще за тем золотом, что хранилось у нас в доме. Они смогли уговорить некоторых из них не приносить к нам своих детей. Они долго готовились, Черна, очень долго... И однажды случилось так, выросло целое поколение, которое не было запечатано нашим заклятием.
Он снова замолчал, и я поняла, что сейчас случится что-то плохое.
— Однажды они напали на нас, Черна. Собрались и напали. Это было настолько немыслимо, что мы даже не думали о защите. У нас не было ничего, чтобы защититься — кроме нас самих. Конечно, любой член нашей семьи сам по себе уже являлся грозным оружием, но они опоили нас... мы едва могли проснуться. И едва могли сопротивляться...
Шеферель замолчал, прикрыв глаза. Я сжала его руку, казавшуюся сейчас безжизненной, холодной, фарфоровой.
— Ты не должен...
Он резко мотнул головой:
— Нет, я хочу, чтобы ты знала все. В конце концов, я так давно никому этого не рассказывал...
Я кивнула, а он вдохнул и медленно продолжил:
— Я уже не помню подробностей. Точнее, я не могу не помнить, просто память отказывается мне их показывать. Может быть, я даже сам так сделал... Я был очень молод тогда, Чирик... В тот день я ночевал в деревне, у меня была там подруга — только поэтому меня и не убили. Не заметили. Те, чужие, не знали меня в лицо. Когда я прибежал к дому, все уже было кончено. Вся моя семья была смертельно ранена. Они умирали... А люди... они стояли, торжествуя. Один из них сумел забраться внутрь и поставил ногу на горло отцу...
Шеферель снова замолчал, прикрыв глаза, и я увидела, с каким трудом он сглотнул.
— В тот день я убил. Много. Это не были мои первые жертвы, знаешь, я и до этого охотился, но не на людей. Не так. Часть из них успела сбежать, как я потом узнал, но те, что были там... Все они были мертвы, Черна, и некоторые достигли этого очень небыстро... И если ты спросишь, сожалею ли я...
— Не спрошу, — прошептала я пересохшим горлом. Но Шеф как будто не слышал меня. Он полностью ушел в свои воспоминания и сейчас просто озвучивал то, что снова вставало перед его мысленным взором.
— Когда все люди умерли, я бросился к своей семье. Они еще были живы — нас трудно убить сразу, но можно обездвижить. Люди успели собрать часть их крови, и сколько я ни искал ее, так и не нашел... Знаешь, мы очень не любим умирать на виду. И они... — он снова прикрыл глаза, а я сжала его пальцы, как будто это могло помочь или как-то изменить уже совершившееся прошлое. — Они собрали последние силы и ушли. В те места, которые любили — чтобы умереть там. А я остался один в нашем доме, заваленном трупами и кровью. Мне хотелось рваться следом, но я знал, что это будет неправильно.