Дина Шинигамова – Двери в полночь (страница 78)

— Можно меня ненадолго оставить в покое?

— Нельзя, — Борменталь, все еще больше похожий на морскую свинку, чем на врача, резко сдергивает с меня плед, и в затылке тяжело тюкает от мгновенно ударившего в глаза света.

Я прикрываю их рукой, пытаясь проморгаться, и сажусь, недовольно бурча.

— Что случилось?

— Ничего, — Борменталь светит мне в глаза фонариком, — плановая проверка.

— Была бы плановая — проводилась бы у вас в кабинете, и там была бы уже очередь, — я отмахиваюсь от света, бьющего прямо в мозг. — Что случилось, док?

Маленький врач вздыхает, выключает фонарь и убирает его в нагрудный карман.

— Черна, с тобой случилось что-то странное, — он говорит забавно, с легким пришепетыванием, как люди, у которых не хватает зубов, — и мы должны узнать что, — Борменталь складывает пушистые лапы вместе, розовыми ладошками друг к другу. — И не допустить паники.

— В смысле, вдруг это заразно?

— В смысле — вдруг это важно, — ворчит доктор и залезает на кресло рядом со мной. Чуть нажав на затылок, он заставляет меня опустить голову и быстро пробегает пальцами по выступившим на шее позвонкам.

Борменталь действует примерно как Китти, только задает другие вопросы: как я чувствовала себя вчера и что именно чувствовала, когда это началось и как развивалось. Черные бусинки глаз поблескивают среди рыжеватой шерсти и смотрят на меня очень внимательно. Я впервые замечаю, что, несмотря на забавно-трогательный вид, взгляд у нашего врача совсем недобрый. Пару раз я открываю рот, чтобы ответить: «Лучше спросите Катарину», но мозг во время дает сигнал, и я затыкаюсь — отчего-то мне кажется, что вампиршу сюда лучше не впутывать.

Пообещав больше сегодня не трогать, Борменталь ушел, а я снова устроилась в кресле, натянув на себя плед (судя по красно-черной расцветке — местный, из кабинета). Но вернуть чувство уюта не получалось, а в голове билась одна мысль — что происходит?

Борменталь вошел в кабинет Оскара и плотно прикрыл за собой дверь. Двое мужчин, оживленно разговаривавшие за мгновение до этого, тут же замолчали и устремили на него внимательные взгляды.

Доктор сделал несколько размеренных шагов вглубь, становясь прямо перед напряженными Оскаром и Шефом. Он на мгновение задержал дыхание, как бывает перед длинной и важной речью, и, задумчиво поджав губы, произнес:

— Что вы с ней сделали, Шеферель?

— Спас ей жизнь, — осклабился тот, — а вот что с ней произошло дальше — я понятия не имею.

Борменталь аккуратно сложил руки палец к пальцу.

— Я, к сожалению, тоже не имею понятия, что именно с ней происходит. Но что-то происходит точно, и мне бы очень хотелось знать, что именно.

Оскар перевел взгляд на начальника, ожидая, что тот ответит. Шеферель легко спрыгнул со стола и прошелся по кабинету туда-сюда.

— Борменталь, ты ведь знаешь, кто я, верно? — он сложил руки и упер в пальцы подбородок.

— Да, — Борменталь чуть поклонился, — я имею честь знать.

— Я так и думал, — Шеферель остановился, вперив в доктора холодный взгляд, — поэтому и обратился к тебе, когда начались проблемы с рукой. Ты ведь уже знал к тому моменту?

— Подозревал, — доктор снова чуть склонил голову, — но ваша... проблема лишь утвердила меня в моих предположениях.

— Доктор, — Шеф оперся ладонями о стол и навис над Борменталем, — если вы у нас такой умный, скажите, что с ней происходит.

Казалось, под шерстью Борменталь слегка побелел.

— Если бы я знал, что вы с ней сделали, я мог бы сделать предположение, как это на нее подействует.

— Хорошо, — Шеферель снова стал расхаживать по кабинету взад-вперед. — Я провел с ней, доктор, некий ритуал, который спас ей жизнь. Помог той ране зажить.

Он сделал паузу, и Борменталь позволил себе подать голос:

— Я так понимаю, что у этого ритуала была и обратная сторона?

Шеф, уткнувшись носом в руки, мрачно кивнул.

— Была, — он остановился и повернулся к окну. В его глазах отражалось другое небо. — Мой народ проводил его на людях, поступающих к нам в услужение. Вместе с жизненными силами они получали от нас еще кое-что...

Когда он обернулся, его глаза казались очень, очень старыми.

Я сидела в темном кабинете, свернувшись клубочком в кресле, и ждала Шефа. Он ушел уже давно, и во мне снова начинало просыпаться вчерашнее беспокойство...

Борменталь и Оскар, пораженные, переглянулись.

— Ты не говорил... — начал было оборотень, но Шеф резко оборвал его:

— А что, ты решил бы, пусть лучше умирает?! Видел бы ты себя тогда!

Скорее вернулся бы Шеф. Рядом с ним было как-то... спокойнее.

Оскар, на мгновение вспыхнув, опустил голову.

— Я не знал, что мое решение выльется в то, что я несу ответственность за ее жизнь.

Шеф смотрел в белесое, заложенное облаками небо.

— Скорее, уже я, — он вздохнул и прикрыл усталые глаза.

Почему его до сих пор нет? Куда он опять делся?

Оскар, не поднимая головы, тихо произнес:

— Знаешь, все-таки стоило сказать ей правду.

— О чем?! — взорвался Шеф. — О том, что по моей воле она возможно — только возможно, но все же — полностью утратит свою личность и будет целиком подвластна моим желаниям?!

Он замолчал, разгневанно глядя на своих собеседников. Крылья носа его подрагивали. Борменталь и Оскар переглянулись.

— Скажите ей, Шеферель...

— Хотя бы сейчас, — кивнул Оскар.

Я дремала, завернувшись в плед. Дверь внезапно открылась и, не зажигая свет, в кабинет вошел Шеферель. Будто не замечая меня, он прошел вперед, перегнулся через стол, доставая графин с виски, и кинул в бокал несколько кубиков льда. Наполнил, сделал глоток, прислонившись спиной к столу. Он смотрел куда-то вперед, в пустоту.

— Шеф?

Шеферель глубоко вздохнул, подхватил двумя пальцами графин за горлышко, и направился ко мне. Я встревоженно вглядывалась в его лицо, не понимая, что происходит. Видеть его таким мне приходилось только один раз — когда он рассказывал о своей ученице, потерянной в Нижнем Городе.

Он опустился на корточки перед креслом, тихо стукнув графином об пол.

— Шеф, что случилось?! — я подалась вперед, садясь. Сон гнал в глухой туман забытья, но волнение за Шефереля было сильнее.

Он смотрел на меня и молчал. В его глазах было что-то такое, что мне стало страшно — не за себя, за него. А еще... Это чувство, когда знаешь, что должно случиться что-то плохое, но еще не знаешь, что. Как будто за спиной кто-то открыл дверь на улицу, и тело холодеет. Вот и у меня позади кто-то взялся за ручку...

— Да что, наконец, такое?!

— Мне надо с тобой поговорить, — выдохнул он. Слова после этого долгого молчания упали в окружавшую нас тишину свинцовыми листами.

Кто-то за моей спиной повернул ручку, освобождая замок.

— Может, не надо? — я попыталась улыбнуться, но вышло как-то криво. — А то каждый раз, как ты со мной говоришь, оказывается, что случилось что-то плохое.

Я хотела засмеяться, но смех застрял в горле.

Шеф положил руку на плед и осторожно, как будто рассеянно, взял меня за пальцы. Он смотрел на наши руки, и я не решалась даже двинуться под его взглядом. Его — с длинными пальцами, почти белые, и мои — с коротко остриженными ногтями, вечно в мелких бумажных порезах.

— Прежде чем я начну... Помни, я всегда хотел тебе только добра.

Кто-то потянул дверь на себя.

— Так говорят обычно, когда получилось совсем даже не добро...

Шеф поднял на меня глаза, не отпуская пальцев, и я поняла, что сейчас надо просто заткнуться.

— Чирик, — он чуть улыбнулся, и я увидела, как от улыбки у него в углах глаз побежали морщинки, — я должен рассказать тебе нечто, что звучит как глупая выдумка, но является абсолютной правдой. И я прошу тебя поверить мне.