Дина Сдобберг – Вопреки твоим обидам (страница 18)

— Странно, вроде выключала, — задумалась я. — Но ничего, обратно пойду, проверю ещё раз всё и выключу.

Замок провернулся легко. Дужка вышла из гнезда даже не скрипнув, а вторая дверь открылась от простого толчка.

В середине юрты горела небольшая печка, света от которой было достаточно, чтобы осмотреться. Обувь я оставила у порога, поэтому ступни мгновенно почувствовали мягкость ковров на полу.

Свет огня добавлял какой-то таинственности, тени плясали на резьбе, украшавшей юрту изнутри. Я не удержалась и раскрутилась, заставляя подол платья виться вокруг.

Вдруг вспыхнули шары-светильники под потолком. Их приглушённый свет сейчас показался ярким.

— Лена? — у двери стоял Булад.

— Ты вернулся? — спросила я растерявшись.

— Да, вроде всё хорошо, мама осталась понаблюдать за телятами. Завтра в обед её заберу. Пошёл в баню, а по выходу смотрю, дверь в юрту открыта. А оказывается это одна любопытная Куница здесь танцует, — усмехнулся он. — Откуда платье?

— Твоя мама подарила, — вскинула я голову. — Нравится? Или опять что-то не так?

— Лена, — подошёл он ко мне, оставив куртку на полу у входа.

Видно выходя из бани, он решил не заморачиваться с тем, чтобы лишний раз одеваться и раздеваться. Поэтому накинул её прямо на тело.

Его ладони легли на мою талию, прошлись вверх по рёбрам, сжав их до тянущей боли, а сам он упёрся своим лбом в мой.

Долгие минуты я слышала только стук собственного сердца и треск пламени в печи. Ждать было невыносимо тяжело. Я положила свои ладони ему на грудь. Провела вверх, чуть задержалась на шее...

— Я уже не могу тебя отпустить, не сейчас, — глухо произносит он. — И всё разрушится... Из-за меня.

— А так всё разрушится просто так, а может и нет. Как мы это узнаем? — голос почему-то дрожит и плохо слушается.

Я смотрю в его глаза, и кажется весь мир перестаёт существовать. В этот раз решение принимает он. Первое касание губ очень неуверенное, то ли сомневается, то ли ждёт разрешения. А потом на меня обрушивается чистая сила, какой наверное мог бы быть буран, что бушевал ещё сегодня утром.

Внутри словно разгорается пламя, сносящее напрочь тщательно выстроенные для самой себя рамки и границ. Дикое, первобытное чутье, что оказывается всё это время было живо, буквально захлёбывается ликованием, что можно быть настоящей. Вот сейчас, с ним, он не испугается.

Я сама разрываю наш поцелуй, но лишь чтобы вцепиться зубами в его кожу, чуть ниже ключицы.

Булад рычит, словно дикий зверь, задирая голову и подставляя мне беззащитное горло. Но я лишь резко провожу линию вдоль кадыка к подбородку языком. Он снова ловит мой язык в свой плен. Не отпускает, не позволяет очнуться, бережно, в противовес огненному напору своего поцелуя, опускает меня на пол, аккуратно помогая избавиться от платья.

Это последнее действие, что сочетается с понятием аккуратно. Его поцелуи смешанные с укусами обжигающими клеймами ложатся на мою кожу. Жалят плечи, живот, бёдра. Его пальцы впиваются в мышцы. Но вместо боли я ощущаю голод и рычу от раздражения. Всегда терпеть не могла все эти прелюдии, непонятно с какой целью придуманные! Либо вы хотите друг друга, либо нет!

— Ты меня с леденцом перепутал? Долго ещё облизывать будешь? — запускаю я пальцы в его волосы, благо он склонился над моим животом, и дёргаю, оттягивая его голову назад.

Его взгляд шальной, одурманенный... Кружево трусиков-шортиков разлетается на ошмётки за мгновение. Промежность обдаёт его дыханием, без предупреждения он сминает половые губы ртом, бесстыдно проходится языком, погружая его во влагалище.

От дикой, бесстыжей ласки меня словно ошпаривает.

— Ты ошалел? — резко дёргаюсь я, пытаясь отползти.

— Лежи, — хрипло командует он, впечатывая меня задницей в ковёр.

— Пока что, лижешь ты, — дразню его я.

За что сразу оказываюсь подмятой под него. Он моментально затыкает мне рот своим языком. А первое проникновение получается резковытым и немного тянуще-болезненным. Отчего мои голову ведёт ещё больше, и я не сразу понимаю, что Булад замер. Завис надо мной, уже дрожа от напряжения.

— Это не то, что ты подумал. У меня были мужчины. Давно. В последний раз, года полтора назад. Хочешь поговорить об этом? — говорю я, пытаясь выровнять дыхание.

— Нахер разговоры! — рычит мой Минотавр.

Глава 18

Булад.

Утро началось с горьковатого тровяного аромата волос Куницы, смешанного с запахом войлока, дерева и выделанной мягкой звериной шкуры, которую я стащил с кровати и использовал вместо одеяла. Ощущение стройного женского тела подо мной будоражили и дразнили, не смотря на то, что в паху чувствовалась ноющая пустота.

Воспоминания о ночном безумии напоминали о себе, словно лёгкое опьянение. Я потянулся к обнажённому плечу Куницы, собираясь вспомнить ощущение её кожи под своими губами. Взгляд наткнулся на уже наливающийся синяк на её руке, чуть ниже плеча, и улыбка сама сползла с лица.

Я откинул шкуру, осматривая Лену. Она лежала на животе, поджав под себя ноги, такая чуть перевёрнутая поза эмбриона. На плечах следы моих укусов, на пояснице содранная о ворс ковра кожа...

Уже не первый раз в моей жизни настаёт момент, когда женщина после ночи и моего желания нуждается в защите, отворачивается, скрючивается и молча ждёт, когда я уйду, оставив её хоть ненадолго одну. Но от чего-то именно сейчас во рту разливается вкус полынной горечи.

— Лена, — тихо позвал я, осторожно проводя по её волосам. — Что-то болит?

Идиотский вопрос, и чувствовал я себя идиотом.

— Всё тело, — отвечает она. — Меня тут один Минотавр в центнер весом перепутал с ортопедическим матрасом.

И грациозно потягивается, прогибаясь в пояснице чуть ли не дугой.

Поворачивается ко мне, смотрит в глаза и её лицо каменеет.

— Давай, начинай рассказывать, как всё плохо и было ошибкой, — кривиться она.

А я, словно рыба на морозе, только рот открываю. Слов нет, дыхание в горле застывает, оказывается со спины всё смотрелось ещё очень мягко.

— А по-твоему нет? Всё чудесно? На тебе места живого нет, — запускаю я пальцы в волосы.

— Ааа, вон в чём дело, — загораются её глаза. — Здесь зеркало есть?

— Да, на женской половине, за кроватью. — Отвечаю на автомате я.

— Пошли проводишь, — легко подымается на ноги Лена.

Когда я встаю, она хмыкает, многозначительно опуская взгляд.

— Ну вот, — открываю я створку узкого шкафа, на которой висит зеркало, не обращая внимания на то, что тело не позволяло скрывать проснувшегося желания.

— Чего вот? Вот сам на себя и посмотри, — фыркает Куница, складывая руки на груди.

С учётом, что из одежды на ней ни единой нитки, я готов смотреть только на неё.

— На себя, это вот сюда, — тычет она пальцем в зеркало, явно дразня меня. — И да, извиняться, даже не подумаю. Мне было хорошо, в качестве компенсации могу скинуть денежку на гепариновую мазь и нарисовать йодовую сеточку.

И совершенно не стесняясь своей наготы, пытается пройти мимо меня, нагло виляя задницей, на которой хорошо заметен след от укуса.

— Стоять, — схватил я её за руку, пытаясь собраться и разобраться, что происходит. — Ходишь тут, отвлекаешь.

— Хорошо, стою, сквозняк не создаю. — Смеётся она. — Чего интересного видишь?

Я рефлекторно прикрываю член рукой, как-то не привык себя голышом в зеркале рассматривать. А Куницу это только ещё больше забавляет.

— Я не про это интересное, хотя согласна, внимание сразу привлекает, — ехидничает она. — Но теперь-то, когда никаких отвлекающих факторов больше нет, дойдёт наконец? Или мне потыкать для надёжности и повышения доходчивости?

А я смотрю на себя, на Куницу, снова на себя... Она смеётся, заливается просто, а меня как будто тем самым прикладом приложили.

Шея, плечи, грудь покусаны до синяков, в паре мест запеклась кровь из-за прокусанной кожи. Руки, живот, ляжки и, судя по ощущениям, спина расцарапаны до крови.

— Вооот оно как оказывается, — тяну я эту хищницу к себе. — Кто-то смотрю тоже сдерживаться не умеет? Или не хочет? Ты как думаешь?

— Я думаю, как мы твоей маме это объясним? Подставим Куську? — всё ещё фыркает, но совершенно не выравается из моих рук Куница.

— А тогда с какой целью мы голышом у конюшни бегали? — поднимаю брови я.

Эти шутки, порой откровенные, пропитанные намёками, для меня откровение. И я кайфую от них, от этого настроения, как последний торчок. Лену я заворачиваю в шкуру, которую мама использует вместо пледа ил покрывала на всегда заправленную кровать. И несу в дом. Она так забавно морщится на солнце!

— Иди в душ, а я пойду приберусь на месте преступления, — говорю ей, а сам отпустить не могу.

Вот пока под пальцами её тело, я верю, что это всё на самом деле. Что бывает вот так! А отпущу и проснусь, очнусь... А её нет. Вот такой озорной, хищной, с сытым взглядом, в готором тают искры ночного пламени.

Ушёл я с трудом, и то, после её напоминания, что меня ещё мама ждёт. Все следы нашего пребывания в юрте я тщательно скрыл. На пороге остановился, ещё раз окинул всё взглядом. А перед глазами она, кружится в белом платье и с распущенными волосами.