Дина Сдобберг – Вопреки твоим обидам (страница 17)

— То, что уедет, это понятно. Вопрос только в том, отпустишь ли ты её, — улыбнулась мама.

— Придётся отпустить. Дурак, да? — усмехнулся я.

— Почему сразу дурак? Должна же в тебе и отцова кровь просыпаться? Я тебя зачала, знаешь ли не без его помощи, — похлопала глазами мама.

Глава 17

Елена.

На следующий день солнца над Байкалом было не видно. Как будто природа чувствовала, что у меня на душе. Оттого и прилетел неизвестно откуда не ветер, а настоящий буран.

Закружил, завьюжил, поднял вокруг столько снега, что из окна была видна только сплошная белая стена. Я лишь немного понаблюдала за мельтешащими снежинками и почувствовала, что закружилась голова.

Да и сама я, явно была не в трезвом уме и доброй памяти. Похоже, что без последствий тот удар всё же не прошёл.

Вчера, поднявшись в комнату, которую отвели мне на время пребывания здесь в гостях, я долго не могла уснуть. Хоть и ушла, сославшись на сонливость. Так что все эти насмешки над собой уже шли по второму кругу.

Но и себя жалеть я как-то за всю свою жизнь так и не научилась. А обманывать себя и вовсе считала глупостью. И вообще занятием неблагодарным.

Зато мне было что разложить, проанализировать и о чём подумать.

— Ну, и что вы, обвиняемая, скажете в свою защиту? Как докатились до жизни такой, и главное, как мы из этого будем выкарабкиваться, — спросила я у собственного отражения.

Я долго ковырялась в себе ночью. Нет, это не была влюблённость, при которой юные и не очень девочки идеализируют предмет своих чувств. Я с ходу могла назвать с десяток недостатков Булада.

Но беда была в том, что они меня не раздражали. Более того, я могла противопоставить свои качества, которые, как уже показала практика, вполне справляются с тем, что нужно уравновешивать Булада.

Впервые в жизни мои решения за час сменялись от рвать отсюда когти с первой лошадью до брать этого Минотавра за рога.

— С волками жить, по волчьи выть, — вспомнила я старую поговорку. — А буряты вроде как от волков род ведут?

Я снова подошла к окну и рассмеялась. Ведь будь я здесь своей, местной, то такую погоду расценила бы как ответ на мои метания. Мол, сидите, Лена, на попе ровно.

— Ну и пусть! — решила я. — Отпуск всё равно скоро закончится. А это место... Пусть и для меня будет личным и сокровенным. Как выйдет.

Как я давно заметила, стоило мне принять для себя какое-то важное решение, у меня словно сил прибавлялось и настроение взлетало до несходящей с лица улыбки.

Спускаясь по лестнице, я встретила идущего наверх со стопкой отглаженного белья Булада.

— Доброе утро, Золушка, — засмеялась я. — День только начался, а ты уже весь в трудах?

— Доброе утро, Куница, — вдруг заулыбался Булад. — Да какие это дела, бельё погладил и всё. Мама потом разложит.

Я поднырнула под его руку и побежала вниз по лестнице.

— Осторожнее, — засмеялся он мне вслед.

Ещё только подходя к кухне, я услышала равномерный стук. Мама Булада огромным ножом, больше похожим на какую-то смесь ножа с топором, стучала по кучке мяса на доске.

— С добрым утром, вы сегодня дома? — улыбнулась я.

— А то, погода сегодня видишь, нелётная, — засмеялась Жаргалсайхан. — В такую погоду только дома сидеть, семью баловать. Вот решила буузы сделать. Будешь? Не бойся, ничего лишнего там нет.

— За время отдыха здесь я поняла странную вещь. Похоже, что если перед тарелкой с этим блюдом поставят табличку "осторожно радиация", я и тогда спокойно всё съём. Табличку в сторону отодвину, чтоб глаза не мозолила. И все дела. — Осмотрелась я по сторонам. — Могу я чем-нибудь помочь?

— О, лишние руки никогда не помешают, — кивнула мне Жаргалсайхан.

— Даже если эти руки, скажем так, без опыта работы? — предупредила я об отсутствии кулинарных талантов. — И мне наверное платок какой-нибудь нужен, чтобы волосы прикрыть?

— Ай, ты моя умничка. Вон, на спинке стула возьми косынку. А остальное не беда, сейчас всё расскажу. Там не велика хитрость, — у мамы Булада тоже сегодня было прекрасное настроение.

Впрочем, с её подсказками и под её контролем, я действительно справилась с замесом теста. И уже просто стояла и вымешивала. И конечно, проснулось любопытство.

— Это в покупные буузы мясо в фарш пропускают. А дома, и так кстати правильно, мясо только рубят. Я слегка подмораживаю, режу на мелкие-мелкие кубики, а дальше уже вот, — показала она на доску перед собой. — В мясорубке мясо всё-таки давится. А так даже самый мелкий кусочек, хоть со спичечную головку, а всё равно, порублен и отбит.

Засада поджидала меня на лепке самих бууз. Таких аккуратных зажимов, как складочки на плиссированной юбке, у меня не выходило. Да и вообще, те буузы, что делала я, выходили какими-то кривоватыми. Но зато ни одна не развалилась, пока мы их готовили в специальной двойной кастрюле на пару.

— Невероятно вкусно, — выдохнула я.

— А домашнее и своими руками всегда вкуснее, — заверила меня мама Булада.

Потом мы пошли раскладывать бельё.

— Хозяйкина комната, — показала мне помещение Жаргалсайхан. — Не спальня, а такая откуда все дела веду.

Кровати здесь и правда не было. Зато был секретер, несколько пристенных комодов и полторы стены вместе с углом занимали шкафы до самого потолка. На одном из комодов на верху стоял горшок с цветком и лежала то ли салфетка, то ли платок.

Меня заинтересовала вышивка и большой резной и явно очень старый ключ, лежавший на ней. Вышивок, только оформленных в рамки, было ещё очень много. Они в два ряда занимали свободную стену над комодами и секретером.

— Это мамины работы, она очень любила вышивать. И меня научила. Но я её терпением не обладала, и в моих работах души не было, — с грустной улыбкой вспоминала Жаргалсайхан. — Я у родителей единственный ребёнок, но не первый. До меня было три мальчика. Но все и до года не доживали. Самый первый умер от пневмонии. Мама до конца жизни так и не поняла, где он мог так подстыть. Второй родился мёртвым, во время родов удушился пуповиной. А младший просто умер во сне через неделю после рождения. Синдром детской смертности. Моих родителей это горе сплотило так, что они вместе словно камень стали. Мама год носила траур по последнему ребёнку. А потом сняла платок с головы и повязала на сэргэ. А потом вдруг ещё одна беременность. Родители скрывали ото всех, а когда мама уже скрывать не могла, то перестала выходить из дома. Только в темноте отец водил её гулять. Рожала меня мама дома, роды принимала шаманка. Отец принёс из конюшни отмытую кормушку для лошадей, она и стала моей первой люлькой.

— И никому не сказали? — удивилась я.

— У меня даже имени до пяти лет не было, и нигде никаких записей обо мне. — Посмотрела на меня Жаргалсайхан. — Зло находит человека по имени. Значит, где-то тёмное что-то сказали. А нет имени и как искать? Родители меня звали красавицей и своим счастьем. Так и назвали, Красивое счастье. А потом, когда от мужа сюда вернулась, я жить не хотела, всё говорила какая же я красавица, какое счастье, если вот так... А потом увидела, как моя мама плачет. И так я разозлилась, слово очень злое о себе сказала, очень грязное, меня никто в жизни так не называл! И у мамы прощения просила. Этот платок я ей вышила, с пожеланием, чтобы он никогда ей не пригодился. Вот и лежит здесь, как память о ней, и напоминание мне.

— А ключ? — решила увести тему я.

— Это от юрты, — незаметно вытерла глаза и улыбнулась Жаргалсайхан. — А вот вторая вещь, сейчас... Вот оно. Держи, дарю.

В руки мне она положила свёрток из ткани, подозрительно напоминавшей детскую пелёнку. А внутри оказалось платье. Белое платье с очень красивой сине-красной вышивкой по вороту и по переду.

— Когда у меня сын родился, мы с мамой это платье сшили, и я украсила вышивкой. — Рассказала она.

— Для его будущей жены? Алии? — спросила я.

— Не о невестке я думала, — засмеялась мама Булада. — Грудь у девушки должна была быть в моём представлении большая, молочная, чтобы моих внуков кормить, бёдра широкие, чтобы рожала легко, видишь, как подол идёт? И ростом должна быть не как я, полтора метра. Чтобы сын мой был её выше, а значит и сам ростом не обижен.

— Не знаю каким образом, но судя по результату, это работает, — засмеялась я. — Ростом точно удался.

— А что касается Алии, — сложила руки на груди Жаргалсайхан. — Вот знаешь, зверь есть такой, лиса. Все им восхищаются, и красавица, и плутовка. Пока эта красавица в их птичник тропу не набьёт. Сразу о красоте забывают.

— Но она действительно очень красивая, — вспомнила я девушку в магазине.

— Это как посмотреть, если на шапку, то да, — фыркнула Жаргалсайхан.

Как будто под настроение, царящее в доме, и погода на улице успокоилась. Но провести вечер дома не удалось. Приехал один из работников с новостью, что сразу несколько коров начали телиться. Булад маму одну конечно не отпустил, уехав с ней. И в натопленную баню пошла я одна.

Уже сидя в своей комнате и рассчёсывая волосы, я вдруг решила, что надо примерить платье. По длине оно село идеально, только в груди чуть жало. Но тут это было скорее плюсом. Очень уж выгодно смотрелся вырез.

Дурные мысли видно ходят исключительно парами, потому что я пошла в хозяйскую комнату и взяла ключ от юрты. Проходя мимо бани, заметила, что свет в предбаннике горит.