Дина Рубина – Мальчики (страница 32)

К тому времени он уже знал город, как проводник караванов знает не опознаваемый обычным человеческим глазом путь в барханах. И разве этот саманный кишечник вонючих, закрученных узлами махаллинских протоков… – разве то не был путь в барханах азиатских будней военных лет?

Слепая глинобитная тропинка; вдруг – дверь в стене, дубовая, выбеленная временем; в ней – резная чугунная бляха с кольцом-стучалкой, хотя странно: кто там услышит, ведь за дверью обычно следует долон, тёмный проулочек-тупичок, а из него уже – выход во двор. Посреди двора в круглом зеркале хауза отражается небо. Иногда он квадратный, довольно глубокий, а иногда совсем маленький. Как туда вода поступает – одному аллаху ведомо. Но там же хозяйки и стирают – в тазиках, уткнув в них ребристую стиральную доску…

…Вот подросток выбегает за ворота, бежит к школьному приятелю за учебником физики – их на весь класс штук пять. Тут главное под ноги смотреть: в дерьмо не вляпаться, на скорпиона не наступить, на помоях не поскользнуться. А зимой эти помои ещё и обледенели! Так что на минареты, на бирюзовую кайму куполов пусть кто другой пялится.

Понизу под куполами – никакого блеска, всё – желтоватое марево. Это вам не Самарканд, куда однажды Ицик с отцом и дядей Пашей добирались на грузовике через Гиждуван, Каттакурган и Вабкент. Полдня ехали за «часовым чемоданчиком». Известный одесский режиссёр там, в Самарканде, помер, тоже из «выковыренных» – то ли знакомый, то ли старый друг родителей Сергея Арнольдовича. Тот и навёл на возможный навар, на некое часовое хозяйство, которое вдова хотела бы продать, но колебалась, боясь продешевить или стать жертвой какого-нибудь душегуба.

Отец подхватился – он всегда допускал вероятность «удивительного случая». Опытный коллекционер, слишком хорошо знал, как оно бывает, когда удача вдруг достаёт карту из рукава. Договорился с дядей Пашей, тот раздобыл в мастерских древний грузовичок, и в воскресенье на рассвете они тронулись за возможным сокровищем…

Этот путь, медленно разбухающее на горизонте багровое солнце, красноватые барханы по обочинам дороги, спокойно беседующий о жизни с дядей Пашей отец, его каштановая шпицбрудка, аккуратно подбритая перед выходом из дому при свете керосиновой лампы, приятный родной его запах, смешанный со слабым ароматом лаванды от свежей рубашки и запахом бензина… Да весь этот день всю жизнь потом вспоминался Цезарю как окошко в счастье.

Когда подъезжали к Самарканду, отец произнёс своим глуховатым задумчивым голосом:

– Где-то в этих краях в древности процветал богатейший город Тункет…

– Где написано? – усомнился дядя Паша. – Впервые слышу. Здесь всегда только Самарканд был…

– Да нет… По роскоши, великолепию дворцов и дивных садов-цветников Самарканду до Тункета далеко было. Он был главным городом провинции Илак. А написано это у Авиценны… И всё их богатство происходило от серебряных копей. Им принадлежал самый знаменитый серебряный рудник в мире, Кух-и-Сим; на фарси, персидском языке, это означает Серебряная гора. Там правда чистое серебро добывали как простые камни, чуть не с земли подбирали. Монеты чеканили, изумительные ювелирные изделия, торговали по всему миру… Ведь прелесть серебра не в его благородном лунном блеске, а в сверхпластичности: из одного грамма серебра можно вытянуть до двух километров сверхтонкой нити, какую, например, в филиграни используют…

Он умолк, будто вспомнил что-то своё, потерянное, будто знаменитый рудник принадлежал не кому-то там, когда-то в древности, а ему самому, причём, совсем недавно. – Да, тут была настоящая промышленная империя, мощный горнорудный промысел. И главное: другой народ, не сарты. Может, персы, может, китайцы… Сарты ленивы, они разводят скот, живут сельским хозяйством…

Дядя Паша с уважительным удивлением обернулся к соседу:

– Откуда ты всё это знаешь, Абраша?!

– Почитывал то да сё, – меланхолично отозвался отец.

– И… куда ж они все делись, такие великие-могучие, как ты говоришь?

Отец улыбнулся, пожал плечами:

– Да куда все империи деваются. Сгинули… Рудник заглох, осталась от него только гигантская пещера – с пропастями, обрывами, подземной рекой, озером… Ну и с надлежащим мифом, конечно: что никто не знает, где она заканчивается и куда деваются люди, которые рискуют отправиться за сокровищами, якобы спрятанными там в тайниках.

– Ну, уж это сказки для детишек на ночь! – Дядя Паша подмигнул Ицику, а отец спокойно возразил:

– Может, сказки… Но ханы отсылали в ту пещеру преступников, обречённых на казнь. Обещали помилование, если кто дойдёт до конца и вернётся с рассказом о том, что увидел в страшных глубинах.

– Ух ты! И что?!

– Ни один не вернулся…

– Эх! – Дядя Паша покрутил головой и расхохотался, даже на мгновение руль выпустил из рук. – Моя Маня уж точно отыскала бы там пару серёжек. – Схватил руль и запел со своим нарочитым комичным акцентом:

– Мой жена ушёл, Где его найдёшь? Он в пещере мне Делает галдёж…

…А вдова напрасно боялась продешевить: ничего стоящего в этом самом чемоданчике, похожем на акушерский саквояж, не обнаружилось, кроме пары неплохих карманных часов: одни швейцарские, призовые, марки Qualite Boutte. На верхней крышке – штампованные штуцеры на мишени и надпись по кругу «ЗА ОТЛИЧНУЮ СТРѢЛЬБУ». Не серебро, медно-никелевый сплав. Хорошие часы, но таких отцу и в Бухаре приносили немало.

А вот другие – серебряные, старые, год примерно 1890, оригинальный Мозер на двадцати рубиновых камнях… Красавцы-часы: корпус чернёный, воронёные стрелки, римский циферблат и стекло родное: прозрачный кварц. И завода хватает часов на 30–35… «Только почистить деликатно, и пойдут как ласточки», – сказал отец.

Всё остальное в том самом чемоданчике, несмотря на позолоту и медь, на бронзового стрельца, украсившего заурядный кабинетный экземпляр, – не стоило такого изнурительного пути, тем более что призовыми швейцарскими, «ЗА ОТЛИЧНУЮ СТРѢЛЬБУ», отец потом расплатился с дядей Пашей за поездку.

Впрочем, сама режиссёрская вдова оказалась дамой приветливой и щедрой. Угостила их вкуснейшим киселём из свёклы: густым, дрожащим, как желе, кисловато-сладким, очень вкусным! И страшно радовалась деньга́м, которые показались ей большими. Робко спросила:

– Абрам Исакович, а вам разве этак выгодно?

Отец улыбнулся и ладонью накрыл её морщинистую изящную ручку с молодыми белыми следами от проданных колец:

– Изольда Яновна, – сказал мягко, – вы обо мне не волнуйтесь, я старый мошенник. Я этот чемоданчик буду по частям продавать и всё равно на нём выгадаю.

И оба рассмеялись. А Ицик с наслаждением выхлебал вторую пиалу свекольного киселя.

Летними вечерами в знойном воздухе невидимой сетью колышется лягушачий зуммер, назойливо ввинчиваясь в уши. На балханах гудят-варят-жарят керосинки и примусы, ссорятся, перекрикивая друг друга, хозяйки, и задышливый крик ишачьего племени дрожит над сараями.

С апреля по октябрь дети из всех домов спали вповалку на дворовом айване. Квадратный деревянный помост устилали курпачами – тонкими стёгаными одеялами, духовитыми от сонных испарений, пропитанными солнцем и запахами трав. Айван служил общей спальней, игровой площадкой, форумом, трибуной сказителя, – ибо с наступлением ночи, едва звёзды, пышные, как хризантемы, расцветали на чернозёме неба, кто-то из ребят непременно начинал рассказывать «стра-ашную историю»:

– Одна старуха жарила и продавала ну о-о-о-очень вкусные котлетки. Жила в старом кривом сарае на опушке тё-о-омного густого леса. Туда любили ходить по ягоды и по грибы городские дети…

В травянистых бережках хауза пузырями вздувалось и опадало кваканье лягушек. Мушкет, коричневый терьер с белыми ушами, всеобщий дворовый дружок, столовавшийся под каждой балханой, запрыгивал на помост и, по-хозяйски переступая через замерших от страха малышей, валился рядом с особенно жалобно скулящим и принимался вылизывать нос, лоб, зажмуренные от страха глаза… Златка была его любимицей.

– …И всё время там пропадали дети. То девочка, то мальчик. Как пропадёт ребёнок, глядь – наутро старуха выносит на рынок целый таз горячих, пышных котлеток, ой, и вку-у-усных…

– Так, всё, хэрэ говна-пирога на палочке! – взрывался Генка, хотя, согласно фольклору городской толкучки и рейдам местной милиции, подобные страшные сказки были не вовсе ерундой. – Тут у меня некоторые граждане ночью обоссутся от страха. Потом три дня одеяла сушить… Мушкет! Песня!

Садился, доставал из кармана расчёску с протянутой меж зубьями папиросной бумагой и принимался выдувать свой знаменитый «музыкальный пердёж» – натужные тоскливые звуки, которым Мушкет подвывал точно в тон, вытягивая морду к небу, полному сияющих и крупных, как орехи, звёзд…

На рассвете по стриженым макушкам, рядком торчащим из-под курпачей, проносился ветерок. Затем в кронах деревьев вспыхивала скандальная перебранка афганских скворцов по имени майна. Крупные, с голубя величиной, с ярко-жёлтыми лапами и клювом, они кричали пронзительными голосами, выметая дремоту со спящего двора. Все просыпались, потягивались, тянули из-под одеял кулаки, затевали утренние тычки и драки, бежали вперегонки к дворовой уборной, чтобы возглавить длинную утреннюю очередь…

Это было братство южного военного детства, пусть и далёкого от самих боёв. Но война дотягивалась до детских тел и душ своим огненным языком, нещадно палила летом, выстуживала нутро зимой и изнуряла постоянным голодом, выгрызая бедные кишки, слипшиеся от вечного недоедания.