Дина Рубина – Белые лошади (страница 26)

Институт огромный, все в нём теряются, особенно первокурсники в первые недели учёбы: бегают, как пуганные тараканы, но хорохорятся – мол, всё нипочём. Суматоха, неразбериха, толкотня… Корпуса, разумеется, пронумерованы, но бывалые люди называют по кафедрам: пройдёшь урологию, завернёшь за инфекционные болезни…

Улица Льва Толстого, ведущая к метро сквозь корпуса института-гиганта, всегда бела от халатов студентов и преподавателей: уже подъезжая на трамвае, видишь, как они мотыльками носятся по дорожкам между зданиями, даже зимой выскакивая без пальто – курнуть на крыльце. По первому времени именно курево помогает от напряжения, от страха не выдюжить, от тоски по дому, от запаха анатомички. От неподъёмного ужаса навалившейся на тебя новой жизни. Незнакомые стылые запахи – вот что ошеломляет в чужом городе, а уж тем более среди этого холодного гранита, постоянной текучести неба и воздуха, пролитого на булыжник мазута, лязга трамвайных колёс… Вечная хмарь, вечный недосып, вечная невозможность вовремя и толково пожрать. А время голодное, талонное: в продуктовых по всей стране – пирамиды из банок «салат дальневосточный» да ряды трёхлитровых баллонов с берёзовым соком; при одном взгляде на них в уме возникают стада отдоенных берёз.

А из студенческой столовой несёт безрадостными щами. Как представишь себе бледные водоросли в бурой водице, так и рванёшь за пирожками к метро, – это минут пять бодрой пробежки. Метро «Петроградская» – вроде и не самый центр, но место козырное. Павильона там нет, входишь-выходишь просто из первого этажа пятиэтажного дома. И всплывая на свет божий – ленинградский серый, как застиранная простынка, свет, так и рыщешь глазами по обеим сторонам Кировского проспекта, высматриваешь пищевого ангела в белом халате поверх телогрейки.

О! Вон она! Тётки продают с лотка жареные пирожки с мясом – вкусные до ужаса, никакой возможности мимо пройти, особенно зимой, когда лютая холодрыга, а ты после ночного дежурства на «скорой» не успел ни черта хватануть. И при виде облачка пара из горячей утробы лотка твои волчьи зубы начинают отбивать неуёмную чечётку, а твоё уже почти-медицинское сознание («По локоть в стафилококках!» – ужасается профессор Багрянцева) вступает в конфликт с голодным волчьим брюхом. «У-у-у-у, как па-ахнет!» – завывает брюхо и неизменно побеждает, тем более что пирожок – гривенник, позволить себе можно. «Два, пожалуйста!»

…Если от метро повернуть направо, пройти вдоль длинного дома и миновать сквер, где Попов-изобретатель-радио кого-то в чём-то убеждает бронзовой протянутой рукой, причалишь к популярному кафе «Рим», всегда забитому студентами. Название неофициальное: просто стены там внутри расписаны колоннами и прочей античной туфтой, и уютные такие диванчики оббиты красным дерматином. Место славится горячими бутербродами, чуть ли не первыми в городе, тоже туфтовыми: сиротский ломтик хлеба, на котором в три этажа балансируют: кусочек огурца, кусочек морковки и ржавая шпротина. Считалось шиком заглянуть сюда с девочкой «на пару бутеров». (Однако: семьдесят две копейки! Стах купил себе разок – побаловаться, потом зажался; экономил свой капитал, наследство Веры Самойловны. Ему было на что тратить.)

А для народа без понтов существует на Кировском знаменитая столовая «Белая ночь». Там и вкусно, и как-то элегантно: рыбу, к примеру, запекают в маленьких порционных сковородках. И сбоку при входе есть буфет, где – непозволительная роскошь! – продают развесное мороженое трёх сортов и подают в вазочке на высокой, как у аиста, ножке. Пообедать даже зимой можно за 40 копеек, – просто сожрать двести грамм крем-брюле, а запивать не обязательно.

Впрочем, когда накатывает особенно глухая хандра, в которой сольются и усталость, и недосып, и страшная ревность по недостижимой Дылде; когда просто необходимо пожрать от души, и тут как раз выпадут свободных часа полтора, – тогда только Сытный рынок. Прекрасный облезлый Сытный рынок, и пара улочек вокруг него, что приманивают истерзанный студенческий организм восхитительными, утробными, сладострастными миазмами своей огромной туши!

Рынок находился в глубине квартала за Александровским парком и внушительным, с башенкой, зданием ЛИТМО – института точной механики и оптики.

Надо перейти проспект Максима Горького, перебежать трамвайную линию, с рельсами, утопленными в булыжник, и повернуть на Сытнинскую площадь.

Собственно, площади, в ленинградском парадном понимании этого слова, никакой и нет – просто короткий, но довольно широкий обрубок пространства, переходящий в Сытнинскую улицу.

И прямо за институтом начинался каменный забор, а вдоль него – ларьки, ларьки, и тётеньки с тележками, где пирожки и всячинская радость для твоего тощего чрева. Иногда они заворачивали за угол и стояли уже на Сытнинской. А если выдержка тебе не изменила и ты не клюнул на первую пирожковую заманку, если свои четыре сольдо держишь за щекой, как умненький-разумненький Буратино… тогда ты, пожалуй, и до Сытного доживёшь. А там через широкие ворота входишь на территорию рынка и попадаешь в открытые ряды под навесами.

Здесь торговал народ попроще, и потому казалось, что дешевле просят. Но это видимость одна: за пучок дохлой петрушки в четыре стебля (мама в нашем огороде такую выпалывала) просили по тридцать копеек. Так что – мимо, мимо! А вот клюквы прикупить – толково и правильно: витамины, ценная вещь. Залил её водой, она и стоит всю зиму. Можно с сахаром перетереть и, если простудился или, скажем, вирус какой – жри себе полной ложкой.

Взбегаем по щербатым ступеням, оказываемся внутри огромного рыночного павильона, где перво-наперво тебя валит с ног духопробойный запах квашеной капусты. Твой аппетит взмывает, как струя шампанского, прямо в мозг, одновременно скручивая желудок в сосульку. Но тут главное не напасть на первую же бабку над первым же тазиком, а взять себя в руки и – дальше, дальше… И пробуй на здоровье у каждой тётки из тазика или бадейки, из банки или мисочки, вроде ты выбираешь: головой покачивай, склоняй её набок, прислушиваясь к вкусовым ощущениям, одобрительно мычи и рукой этак помавай неопределённо: мол, сейчас вернусь, скуплю оба таза. И пошёл дальше круги накручивать: огурчики, капустка, черемша, чеснок… опять же, корейская морковь, от которой можно лететь в открытый космос на огненной струе из собственной задницы. В конце концов, капустки можно и купить – чуток, не разгуливаясь. Она не сытная, а коварная, после неё аппетит лютует, как стая бешеных волков.

По другую сторону – мясной ряд. Пласты грязно-бурого мяса разложены на грязно-белых прилавках. Омерзительный натюрморт, цены издевательские, так что мимо, и к чёрту. Кровопийцы! Таких денег у порядочного человека и не водится. Справа – тётки с творогом, маслом-сметаной; всё завернуто в марлю, типа: у нас как на немецкой ферме. Тут тоже – пробовать, но не наглея; молочные тётки внимательные и менее сговорчивые, они по роже твоей видят: брать не станет, а ложку съест.

Ну а в центре – фрукты, и это уж вовсе не про нас: мандарины на веточках, чурчхелла, яблоки… Впрочем, ничего серьёзного. Рынок-то не богатый, не центральный Кузнечный. Тут уже ручонки при себе держать, тут товар не попробуешь: ходят по рынку упругие брюнеты, перебрасываясь словами на разных языках нашей необъятной родины. Небогатые старые дамы с блокадным прошлым от них шарахаются. В общем, место не для ассамблеи.

Но, так или иначе, а кое-что ты всё же прикупил, врать не надо, чересчур прибедняться – тоже.

Теперь – булочная. Она позади рынка на Сытнинской улице, вход с угла. Там кофейный уголок с бурым пойлом из бачка, по 22 копейки, и, если повезёт, изыск: пирожное «Суворовское» – два ломтя песочного теста с подошвой бурого застывшего крема. Здесь ступала нога человека.

Ленинградские булочные… о, это особый сюжет, поэма в камне! Это тебе не хлебный ларёк посёлка Нововязники. Ленинградские булочные устроены так: ты входишь и шествуешь променадом вдоль ряда полок с матерчатой авоськой в руке, куда кладёшь: французскую булку за 7 копеек, ржаной круглый хлеб или кирпич (круглый гораздо кислее), батон за 13 потемнее или за 16 тонкий, за 22 – нарезной. Дальше лежали ромовые бабы, кексы (под Пасху непременно «Кекс Весенний» – это кулич под псевдонимом); халы лежали, называемые «плетёнками», иногда калачи – серые, упругие, обсыпанные мукой… очень вкусные.

Всё это поддеваешь специальной длинной вилкой, уж ни в коем случае не рукой. А ежли ты сноб и желаешь проверить батон на мягкость, пожал-те, культурненько: перевернув вилку, нажимаешь на батон полукруглым горбиком. И вот так, совершая круиз по периметру волшебного домика, любуясь, покупая не сразу всё здесь перечисленное – сразу зачем, всего не сожрёшь, зачерствеет только, – ты доходишь до кассы, и тётка тебе считает. На кассе, кстати, у неё лежат шоколадки, и это тоже искушение, и тоже – пустое. «Алёнка» за шестьдесят пять копеек и «Десертный» аж за рубль восемьдесят! Оно тебе надо? Безумных нет: дикие же деньги.

Полгода, до появления в его судьбе заветной коммуналки на улице Жуковского, он обитал в общаге.

У Первого меда было несколько общежитий. Стах попал в самое старое, возведённое специально для медиков в конце пятидесятых: советского вида пятиэтажка, но не хрущёвка, покрепче. И расположено буквально в двух шагах от института – на Большой Монетной. Внутри оно, конечно, было кошмарным: множество комнат, душ на этаже один на всех – в общем, классика жанра. Водопровод сработан был ещё рабами Рима: стоило тебе нырнуть под благодатную струю, кропотливо настроенную на приятную температуру лично тобой лично для себя, тёплого и беззащитного… как на плечи обрушивался крутой кипяток или хлестал ледяной водопад прямиком из Невы – это как повезёт.