Дина Хайруллина – Путешествие в Будущее/Последний Могикан (страница 7)

Кроме того, она была прекрасный цветовод. Цветы у неё росли не только в горшках на подоконниках, но и в огороде наряду с чесноком, луком, огурцами, помидорами. Ни у кого в деревне не было в то время яблонь, а у бабушки Марьям были маленькие яблоньки, скорее всего, дички, принесённые ею из леса.

Была она очень выносливая, крепкая, ещё бы: с ранней весны до поздней осени ходила в лес. Я не помню, чтобы она когда-нибудь сидела на лавочке с другими старушками и перемывала кому-либо кости. Также не помню, чтобы она, охая, лежала в болезни. И никогда не повышала голос при общении со своими многочисленными внуками, а их у неё было 14 человек. Четверо постоянно проживали с ней, а остальных часто привозили в деревню из города. – Расскажи про чертей, зурәнкәй! – просили её мы.

– Что рассказывать, кызЫм, теперь люди сами черти, – отшучивалась бабушка. Чаще всего, она рассказывала нам о похождениях своей мамы – бабушки Маһибадәр, которая была бабкой-повитухой и с ней случались самые невероятные истории.

Бабушкина мама Маһибадәр рано овдовела, уже в 1897 году, когда младшенькой Марьям было всего полтора года, их отец заболел и умер. Умирая, Идиатулла пожелал смерти маленькой Марьям. Не со зла, конечно, – Хорошо бы, дочурка, и тебе отправиться вслед за мной в мир иной, – произнёс он, с жалостью глядя на малышку, но более всего сочувствуя молодой жене, которая была ещё так молода, намного моложе мужа, теперь ей предстояло одной поднимать детей. Маһибадэр овдовела в 27 лет и осталась с четырьмя детьми на руках.

Талантливой и трудолюбивой оказалась молодая вдова. В округе она слыла искусной стряпухой, ей делали заказы на «май ашы» – на национальную выпечку для семейных торжеств: свадьба, наречение имени «исем туе», поминки. Чуть позже она обнаружила в себе способности бабки-повитухи – деревенской акушерки. Старательный муж оставил ей исправное хозяйство, Маһибадәр его не только не разорила, но и укрепила, преумножила. Её дети рано приучались к труду, не отставала и Марьям. Уже в семилетнем возрасте она, встав на топчан, могла сама запрячь лошадь.

Именно это хозяйство, поддерживаемое вдовой и её детьми, были готовы объявить кулацким, ибо у них к приходу коллективизации было три лошади и пять коров. Дед Гиндулла поступил благоразумно, смиренно отвёл скот на колхозное подворье.

«Посуду нельзя оставлять на ночь немытой, – поучала зурәнкәй, – если она оставалась немытой по нашему недогляду, из-под саке выходил домовой, подходил к печи, доставал оттуда немытую сковороду или казанок и, ворча, вычищал до блеска. Утром вся наша посуда блестела, как новенькая».

Трудно определить, было это на самом деле, или моя любимая зурәнкәй воспитывала нас таким образом?

«Однажды, в окно постучались, – Маһибадәр, выходи, корова отелилась. Она прильнула к окну, постучавшего не узнала, но всё же вышла проверить. Действительно, возле коровы лежал телёнок. Только вошла в дом, снова стучатся, – Выходи, замёрзнет! – произнёс тот же голос. Вышла Маһибадәр в хлев, а там второй телёночек лежит. Вот так абзар иясе, хозяин хлева охранял скотину, если хозяин жил праведной жизнью, – говорила зуранкэй.

Бывало, утром проснёшься, выйдешь в хлев, а там лошади с заплетёнными в косу гривами стоят, а если абзар иясе невзлюбит хозяина этого подворья, то гривы спутаны, а лошадь загнана. У таких хозяев скотина не плодилась, часто погибала или заболевала, много убытков терпел хозяин за нерадивость».

Бабушка Марьям была очень дисциплинирована и богобоязненна, хотя её боязливость не пахла страхом и убожеством, она просто была крайне дисциплинирована и обладала врождённым чувством собственного достоинства. Никогда не произносила имя аллаха без надобности. Теперь с высоты своего опыта и имеющихся знаний я понимаю, что она жила по истинно божьим законам в той мере, в которой сама понимала и усвоила их с детства. Вставала очень рано, всегда находила себе занятие и всё делала с любовью, смирением и терпением.

Поддавшись идеологическим убеждениям, внушаемым нам в школе, я пыталась выяснить, действительно ли так плохо было в прежние дореволюционные времена, на это зурәнкәй неизменно отвечала: «Кто работал, обеспечивал себя всем необходимым. Мы росли без отца, но бедствовали только в лихие военные годы».

Моя зурәнкәй была маленькой девочкой в годы войны с японцами, молодой девушкой в годы 1-ой Мировой. На империалистическую войну 1914 года призвались её брат Борханетдин и, как выяснилось позже, будущий муж. Как раз после гражданской бойни и пришёл на исправное хозяйство Гиндулла. Он вырос с неродной матерью и отцовское наследство ему не светило, у молодой жены были свои дети.

Старшие дочери были замужем в других деревнях, сын не вернулся из царской армии. Маһибадәр до конца дней своих ждала сына, а в реальности сыном ей стал зять Гиндулла – мастер на все руки. Он и печь умел сложить, и два добротных дома за свою жизнь построил, летом ловил рыбу. В молодости велико было его желание учиться, стремился к знаниям, поэтому слыл грамотным для своего времени человеком. У него были старинные книги религиозного содержания, конечно. Он тщательно оберегал их. Дружно прожили Гиндулла и Марьям. Зурәнкәй родила десять детей, но я видела только шестерых. Остальные умерли в младенчестве или молодыми, задолго до моего рождения.

Зимой зурәнкәй часто приезжала к нам погостить, хорошо помню, как она вставала на намаз по утрам. А ещё она «держала уразу» – мусульманский пост. Я своим детским умом воспринимала эту Уразу, как что-то живое, такое свежее, непременно розового цвета, которое почему-то было необходимо поймать. Поймать, не мешкая, очень быстро. Я думала, что ради этого и встаёт моя зурәнкәй так рано. С вечера я просила её разбудить меня, чтобы вместе поймать эту таинственную Уразу. Но неизменно просыпалась, когда уже, увы, было поздно ловить Уразу.

– Поймала? – деловито осведомлялась я у неё. – Нет, кызым, не поймала, выходила на улицу, пытаясь догнать, бежала за ней, но не догнала, – на полном серьёзе заявляла она.

– Ну, зачем же ты не разбудила меня, ведь я быстро бегаю! – сердилась я в ответ. – Завтра вместе поймаем, – успокаивала она меня.

Мудрой была бабушка Марьям. О буйных несдержанных людях она говорила, – Он без царя в голове. На мой вопрос, – А где Аллах теперь? Она отвечала, – Теперь Ленин и Сталин Аллахом для людей стали.

Умерла она на 85-ом году жизни в полном здравии, активная, по-прежнему мудрая, смиренная, скромная. Я гостила в деревне с маленькой дочкой, а она уехала к моей Маме, перед отъездом по её взгляду я поняла, что вижу свою любимую бабушку в последний раз. Интуиция меня не подвела.

Я умирать к тебе приехала, дочь! – сообщила она по приезду самой младшей из своих детей. Попросила пирожков с картошкой, привычного чая со зверобоем. В самые последние дни жизни долго сидела на балконе, вглядываясь в лес, подступавший к самому дому, в котором до конца своих дней проживала моя Мама.

Буквально через несколько дней ей стало плохо, началось предсмертное недомогание. До самого конца она была в своём уме и на своих ногах. А в последнюю свою земную ночь, перечислила всех дорогих её сердцу покойников и отчётливо произнесла, – Отворяйте ворота. Я иду к вам! С тем и отошла…

Позже, от тёток, я узнала, что когда-то очень давно нагадала ей одна цыганка жизнь продолжительностью в 84 года. Она поверила в это, смиренно приняла, как принимала все тяготы и радости жизни с верой в Аллаха без сомнений и колебаний.

А теперь я ещё поняла и то, что свято верившая через религиозное учение в то, что сразу после смерти умершего встречают его родственники, на самом деле сама призвала энергетических паразитов. Её, как и всех, убедили в каких-нибудь ошибках, допущенных ею при жизни. Так делали со всеми совестливыми людьми. Получив её согласие, вернули на землю. Знаю, что её душа в маленькой Софии, родившейся у её правнука через 38 лет её пребывания на том свете, в другом измерении.

Моя зурәнкәй всегда жива для меня, как тёплый ласковый луч светит она мне и днём, и ночью, на протяжении всей жизни. Моя милая, тихая, при этом очень стойкая, она никогда не изменила себе, а значит, и Аллаху в своём, пусть даже ошибочном понимании, не изменила. Тем самым обеспечила себе гармонию души. Истинным была человеком. Царствие ей небесное! Урыны оҗмаһта булсын.

Конечно, отчасти это идеализированный мной образ, но таким он остался в моей памяти. Только Мама обижалась и на неё. К концу жизни признала, что родители любили её как умели и вырастили как смогли.

Она часто рассказывала о досуге своих родителей. В те времена было принято ездить в гости друг к другу. У родителей моей Мамы было много друзей по соседним деревням. Дед был очень общителен, и они посещали их в зимнее время, когда заканчивались сельские работы. Ездить в гости было принято со своей постелью и провизией. Туда увозили брагу на меду, тушки гусей, хлеб домашней выпечки (тогда всё было домашнее) и другие привлекательные яства. Хозяйство оставалось на детей, питались они тем, что разрешалось съесть. Это была картошка и каша. Когда же в гости заявлялись к ним, становилось ещё не радостней, потому что лучшее предназначалось гостям, а дети грызли кости. Поэтому все представители поколения Мамы любили грызть кости. Жестокие были нравы. Детей воспринимали исключительно как рабочую силу и свою опору на старости лет. И не они в этом повинны. Так их направляли, отчасти, и манипуляторы через религиозные догмы и суровые условия выживания.