Дина Дзираева – Уйти нельзя остаться. Кризисы, выгорание, смыслы и ресурсы в кинопрофессии (страница 48)

Только вот у этой красивой медали, как водится, есть и оборотная сторона.

Коварство творческой идентичности заключается в том, что ей свойственно занимать центральную роль, поглощая все прочие сферы нашей жизни.

Слияние с профессией — еще один неочевидный, но очень узнаваемый представителями кинофриланса психологический феномен.

Слияние — это такая форма контакта, при которой отсутствуют границы между «я» и «не-я», а в нашем случае — между творческой идентичностью и всем остальным.

Слияние с кинопрофессией (а точнее, поглощенность ею) проявляется на очень многих уровнях.

Во-первых, в приписывании сверхценности этой идентичности одновременно с тотальным обесцениванием всего остального. Вы себе не представляете, сколько раз мне приходилось слышать от клиентов (а также от нескольких участников этого проекта) следующие мысли: «Отбери у меня все что угодно, я буду сильно горевать, но как-то выживу, но если отобрать у меня возможность писать/снимать кино, моя жизнь не имеет смысла». В категорию «все что угодно» попадают родители, жены, мужья, дети, здоровье, достаток и пр. Как бы страшно это ни звучало, но это звучало не раз.

А теперь представьте: возможно ли услышать такую фразу от юристов, бухгалтеров, менеджеров, маркетологов, социологов, журналистов и других (со всем уважением к этим профессиям)?

А знаете, кто постоянно говорит нечто похожее? Наркоманы.

Кино — это наркотик. Это сильнее, чем наркотик. Можно называть это как угодно — зависимостью, одержимостью, предназначением, но эта зараза настолько глубоко проникает в самую сердцевину, в каждую клетку, что срастается с ядром личности, и отделить, вырезать это из себя невозможно — ничего не останется.

Конечно, далеко не все работающие в кино — кинонаркоманы. Есть люди с более холодной головой, с прочными границами, не дающими поглотить личность целиком, и те, кто относится к кино как к любимой, но не единственно возможной профессиональной деятельности, бизнесу, способу самореализации. Они в меньшей степени подвержены рискам, о которых речь пойдет ниже.

Да, творческая идентичность дарит много социальных бонусов и наполняет жизнь глубоким смыслом. Но главный риск заключается в том, что если она поглощает остальные сферы личности и жизни, то любой профессиональный кризис (которых много в этой области) переживается как катастрофа.

«Я-концепция», наполненная разнообразными ролями, хороша в первую очередь тем, что, когда одна из них сталкивается с сильными стрессовыми событиями, остальные идентичности выступают мощнейшей опорой. И тогда любой кризис переживаем, он не разрушает меня тотально, я не оказываюсь раздавленной в ситуации полного отсутствия ресурсов в смежных областях. Например, если в моей карьере возникает тупик, кризис, провал, я могу найти утешение и смыслы в кругу семьи, близких, переключиться на что-то, отправиться в путешествие, обратиться к другим своим ценностям, и это уведет меня от эпицентра, даст силы, чтобы справиться со стрессом, решить возникшие проблемы, а при необходимости — сменить работу или даже профессию. Я справлюсь, выдержу, выстою, отгорюю, переживу и двинусь дальше, оставшись собой, пусть даже что-то во мне неизбежно изменится.

Если же я настолько слита с профессиональной идентичностью, что меня без нее нет, то любая турбулентность в этой области переживается как девятибалльное землетрясение, я теряю абсолютно все точки опоры. И поддержка близких, наличие детей/жен/мужей/друзей не насыщают. Во мне образуется дыра, которую ничем нельзя заполнить. И вот это ощущение бездонной пропасти не раз возникало в работе с клиентами, попавшими в сложные ситуации в творческой карьере.

Во-вторых, продолжением этого же феномена является сверхчувствительность к критике, которой, как мы писали выше, с лихвой хватает в киноиндустрии.

Важно отметить, что в большей степени это касается представителей авторского сегмента кинопрофессий — тех, кто пишет истории и создает фильмы, то есть сценаристов, режиссеров, шоураннеров, операторов, режиссеров монтажа и отчасти продюсеров. Написанная нами история или снятый фильм (особенно по собственному сценарию) — это органичное продолжение нас самих, овнешненная часть личности, между нами и продуктом творчества нет границ. Мы и есть наш сценарий/фильм. Поэтому любая критика продукта деятельности воспринимается очень лично — как отвержение нас самих. Мы словно оказываемся обнаженными перед большим количеством недоброжелательно настроенных людей, мы как будто лишены кожи, и нам совершенно некуда деться. По сути, это описание механики переживания стыда, о котором речь пойдет в следующем параграфе.

А когда со временем критика и кризисы в проектах начинают задевать меньше, то порой бывает трудно различить, что это — приобретенная профессиональная зрелость или признак выгорания...

В-третьих, слияние с профессией проявляется часто в том, что внутренний творческий процесс не заканчивается никогда. В отличие от офисной работы, даже очень насыщенной и захватывающей, где с окончанием рабочего дня можно покинуть офис и переключиться на повседневные житейские рутины, общение с семьей, поездки, хобби, в творческом фрилансе нет водораздела, который отмежевывает рабочий процесс от жизненных событий и контекстов.

Когда сценарист (режиссер, шоураннер, продюсер, режиссер монтажа и другие) поглощен историей, она не покидает его мысли примерно никогда. Я называю это эффектом «стеклянного глаза»: когда говоришь с близким человеком, захваченным созданием истории, о чем-то важном, в какой-то момент замечаешь этот отсутствующий невидящий взгляд. Он устремлен то ли сквозь тебя, то ли внутрь себя самого. И становится понятно, что, присутствуя физически, эмоционально он отсутствует в этом мире, рядом с тобой, его здесь нет: он весь там, внутри истории, со своими персонажами, которые прямо сейчас попадают в какие-то непростые ситуации, и там, в этом процессе, непрерывно рождается что-то новое, захватывающее, увлекательное. Там — острие жизни, самая гуща процессов и событий, а все, что происходит в реальном мире, — вторично, пусто, неинтересно. Он как будто живет в своей голове, внутри создаваемого мира, и атмосфера этого вымышленного мира окутывает его плотной пеленой, отделяя от окружающих непреодолимым барьером.

Человек в творческом процессе — эдакая капсула, вещь в себе, замкнутая система с непроницаемой оболочкой. В этом есть свое очарование, а иногда — единственный ресурс и уютное убежище, в котором можно спрятаться от житейских проблем.

Но на более глубоком уровне в этом много одиночества — и самого автора, и тех, кто постоянно находится рядом. Жизнь, отодвинутая на второй план, постепенно отступает, оставляя творца в желанном покое, который со временем превращается в изоляцию и оторванность, дефицит социальных связей, близости с любимыми, важных жизненных событий.

В историях наших участников встречаются яркие примеры и образы этого феномена: сценарист, на полусогнутых ногах шагающий по жизни с многоэтажным домом на своей голове или придумывающий покупать продукты частями, чтобы был лишний повод выходить из дома и сохранять хоть тоненькую ниточку связи с окружающим миром; или режиссер, который все свое внимание должен уделить истории, и тогда каждый человек со своим вопросом/интересом воспринимается как пожиратель драгоценного ограниченного ресурса. И часто явно или неявно сквозит тема одиночества, невозможности быть познанным другими или подпитаться энергией извне, потери связей с жизнью, которая происходит за границами этой капсулы.

Клиенты приводили мне много примеров этой поглощенности историей и оторванности от реальности, начиная забавными (систематически пропускают свои станции, на автомате доезжая до конечной; врезаются в людей и предметы; несколько дней забывают поесть, принять душ, сменить одежду) и заканчивая печальными (обнаруживают себя несколько недель не выходящими из дома, забывшими про встречи с друзьями и свидания с любимыми, ненароком разрушившими важные отношения, неспособными спать, очнувшимися в гуще депрессивного эпизода).

Психотерапевты знают: в слиянии мало энергии. Точнее, поначалу эта одержимость и поглощенность неплохо энергетизирует, даря ощущение собственной величины, наполненности, горения процессом. Но постепенно, с размыванием всех возможных границ, бурный поток превращается в затхлое болотце — вся жизненная энергия оказывается где-то в другом месте, к которому нет больше доступа. И вот уже работа над текстом сценария, раскадровкой или монтажом отснятого материала затапливает все время суток, поглощая даже жизненно важные дела (сон, еду, прогулки на свежем воздухе, спорт), не говоря уже про общение и бытовые задачи. И литрами пьется кофе, и пачками выкуриваются сигареты, и день путается с ночью, и уходит сон, и все это продолжается, либо пока не кончатся силы (часто апатия обрушивается после завершения проекта, но иногда сил не хватает на всю дистанцию), либо пока заброшенный организм не даст о себе знать внезапной панической атакой или телесным симптомом.

Очень часто те представители кинопрофессии, чья деятельность не подразумевает постоянного общения или работы в команде, попадают в это самое затхлое болото и существуют ежедневно на низком уровне энергии.