Дина Дзираева – Уйти нельзя остаться. Кризисы, выгорание, смыслы и ресурсы в кинопрофессии (страница 49)

Большинство приходящих ко мне в психотерапию сценаристов жалуется на отсутствие сил, невозможность собраться и заставить себя что-то делать, постоянную фоновую тревогу и апатию. Я прошу рассказать, как устроен их обычный день, и в подавляющем большинстве во всей красе проявляется слияние, поглощенность, отсутствие границ — временных, территориальных, психологических, — отделяющих профессиональную деятельность от всего остального. Типичная картина: работаю в том же помещении, где живу, в той же одежде, в которой проснулся или хожу по дому, написание текстов размазывается на весь день, при этом ничего не успеваю и КПД ничтожно низок, а несделанные дела накапливаются, высасывая остатки энергии, наполняют фон тревогой, снижая и так низкий КПД. Апатия, бессмысленность, тревожность, бессонница или сонливость, тлен и пустота — вечные спутники поглощенности. И «волшебных таблеток» здесь целых три: границы, границы и еще раз границы, упаковывающие творческую деятельность в пространственно-временные рамки и освобождающие место для других интересов, задач и жизненных контекстов (об этом еще поговорим в последней главе).

В-четвертых, слияние с самой историей — необходимый и неизбежный этап в ее создании. Чтобы родить историю, ею сначала нужно забеременеть, затем выносить. Автор пишет из себя, внутри него все зарождается, он выражает в акте творчества свое внутреннее содержимое. Готовый фильм — это овнешненные части внутреннего мира его создателей.

Даже если речь идет об истории, созданной на заказ, то есть о той, которая приходит к автору извне, ее сначала все равно необходимо сделать неотъемлемой частью себя, впустить в границы своего мира. Историей нужно заразиться и заболеть, немного (или много) сойти с ума и стать одержимым ею. Без этого не получится хорошего творческого продукта.

Вместе с тем, когда горишь каждым новым проектом, воспринимаешь каждый новый свой фильм как главный, как последний и с головой ныряешь в этот новый мир, выкладываясь целиком, то в этом помимо своих прелестей есть и много рисков. Если что-то пойдет не так, это может обернуться катастрофой, а в киномире очень часто что-то идет не так и очень редко история оказывается на экранах в том виде, в котором она задумывалась создателями.

И если в реалиях нашей киноиндустрии гореть каждым новым проектом — можно гореть ярко, но недолго и превратиться в пепел, укоротив свою творческую жизнь до пары лет.

Психика — мудрая штука, она защищает нас от сильных болезненных переживаний и знает: чтобы какое-то событие не сделало нам слишком больно, нужно обесценить его значимость. И с каждым последующим проектом появляется все больше осторожности и дистанцирования от материала. И тогда возникает риск вовсе погасить этот огонь. И тогда уже речь идет о выгорании.

Это такой парадокс, который не может быть разрешен одним универсальным способом, а должен каждый раз решаться автором самостоятельно. И главный вопрос здесь следующий: как нащупать баланс между профессиональной зрелостью и выгоранием, когда пишешь/снимаешь без огня, с холодной головой?

На психологическом уровне речь здесь идет о балансе между способностью к слиянию и способностью к отчуждению, дистанцированию. Нужно уметь сливаться, а потом отделять от себя свою историю, прощаться с ней, давать ей жить своей жизнью. Делать не-собой то, что еще недавно было частью «я», отпускать, прощаться, с тем чтобы впустить в себя следующую новую вселенную. Практически невозможно, фактически неизбежно.

В историях наших участников, которые много лет работают в киноиндустрии, не раз можно встретить упоминания о том, что с годами одержимость проектом приходит не сразу, вырабатывается осторожность и трезвость при вхождении в новые воды очередной истории, и огонь разгорается постепенно, что позволяет жить долгой профессиональной жизнью и профилактировать выгорание[32]. Многие также рассказывают о важности переключения: либо между разными проектами (особенно такая диверсификация органична для продюсеров), либо между сценарной/режиссерской работой и прозой, пьесами, либо между срочными историями на заказ и длинными текстами «в стол», на будущее. Это — удачные примеры профессиональной зрелости в среде, где не гореть невозможно, а сгорать не хочется. Об этом мы еще поговорим в последней главе.

3.2. Стыд, страх оценки и нарциссические качели

Стыд сигнализирует о том, что наши проявления неуместны в определенном контексте, идут вразрез с общепринятыми ценностями и моралью. У каждой части этого утверждения есть свои нюансы.

Во-первых, не все неуместные проявления вызывают у нас стыд, а только те, которые связаны с чем-то глубоким, подлинным, личным. Если я испытываю стыд — значит, я обнажаю какую-то важную свою идентичность, которую раньше отвергало мое окружение, а теперь я и сама не принимаю ее в себе. И эта идентичность хочет быть распознанной, принятой и разделенной с другими.

Во-вторых, неуместность — штука очень субъективная, зависящая от ограничений, комплексов, оценочных суждений других людей и от нашего собственного, травматически искаженного восприятия реальности.

В-третьих, то, что неуместно в одних контекстах, может горячо приветствоваться в других. И потом, ослепленное прошлым травматическим опытом, наше восприятие реального контекста часто, мягко говоря, затуманено. Мы можем напрочь игнорировать наличную актуальную ситуацию, подменяя ее в своем восприятии проекциями и флешбэками из прошлого опыта отвержения.

Но все это лежит на поверхности. Давайте разберемся в этом феномене получше, потому что, как станет понятно ниже, плохо осознаваемый стыд пронизывает все существование участников киносреды и их взаимодействие между собой.

Стыд — одно из наиболее болезненных и часто избегаемых человеческих чувств. Сложность переживания стыда связана с тем, что он напрямую затрагивает нашу идентичность и на глубоком уровне выражает одиночество, изоляцию и разрыв связи с другими людьми.

Вот что пишет о нем Жан-Мари Робин в своей статье[33]:

Стыд связан с тем, как в настоящий момент своей жизни и в прошлом мы принимались и признавались в значимом для нас окружении. Стыд связан с нашим опытом переживания униженности, слабости, бессилия, неполноценности, зависимости и хрупкости под пристальным взглядом другого: это ощущение того, что «таким, какой я есть, я недостоин принадлежать человеческому сообществу». Данная формула отражает двойную природу такого опыта: одно измерение относится к личной идентичности, другое — к нашим связям и ощущению принадлежности. Стыд — это нехватка признания и, как следствие, разрыв связи...

...Стыд — это очень болезненное переживание, особенно из-за того, что оно часто усиливается стыдом переживать стыд. Поэтому люди часто предпочитают избегать это переживание любым возможным способом, пусть даже через другие аффекты — гнев, презрение, депрессию или отрицание...

...Когда субъект переживает стыд, он чувствует одиночество. Он погружается в одиночество настолько сильное, что верит, будто этот опыт — это «его» дело, «его» проблема, это касается его и только его одного. В отличие от вины, в которой очень часто присутствуют другие в качестве пострадавших, стыд приводит к убеждению, что другой не включен в этот опыт. Тем не менее всегда есть глаза другого, который создает этот стыд: его взгляд и его слова.

В основе стыда лежит острое переживание обнаженности, выставления сакрального и интимного перед толпой наблюдателей, которые осуждают то, кем мы являемся, и отвергают самую нашу суть. Мы чувствуем свою ничтожность, никчемность, мы не имеем права принадлежать человечеству. Мы пылаем в этом пламени, нам хочется провалиться сквозь землю, стать невидимыми, убежать, исчезнуть, раствориться. Мы недостойны быть с ними — теми, кто нас окружает. Мы одиноки и отвергнуты.

Если вина связана с тем, что мы делаем, то стыд проникает в самую нашу сущность — в то, кем мы являемся.

Какое отношение имеет стыд к творческой профессии? Давайте попробуем разобраться.

Начнем с того, что в начале творческой карьеры огромное чувство стыда вызывает одна только перспектива заявить окружающим: «Я — режиссер (продюсер/сценарист/оператор/композитор и т. д.)!» Особенно если, как это часто бывает, кинопрофессия является не первой в биографии человека. Многие, получив, например, второе высшее режиссерское образование, годами стыдятся начать свой профессиональный путь, потому что это требует публичного заявления «Я — режиссер!», что неизбежно привлечет внимание окружения, которое привыкло воспринимать человека в другой ипостаси.

Или сценаристы, годами работающие в киноиндустрии и написавшие множество сценариев, из которых ни один не попал на экраны (так часто бывает), живут все эти годы в мучительном стыде, поскольку предъявление себя в социуме как сценариста сразу вызывает вопросы о фильмографии. И если фильмография пуста, то сценаристу часто стыдно называть себя сценаристом, даже если много лет это было основным его занятием, приносившим заработок, и он профессионально делает свою работу.

Поэтому нередко фраза «Я — актер!» (или поставьте сюда любую кинопрофессию) звучит не гордо, а стыдно.