Дина Дзираева – Уйти нельзя остаться. Кризисы, выгорание, смыслы и ресурсы в кинопрофессии (страница 44)

Итак, писатель должен уметь не отвлекаться на посторонние сигналы — что в наше время становится отдельным суперскиллом, достойным Людей Икс — и концентрировать внимание и время на вязи текста.

При этом условия жизни постоянно меняются. Вчера вы были бездетны, сегодня — гордый отец двойни. Вчера был кабинет — сегодня подняли аренду, вчера во дворе раздавала Wi-Fi опорная кофейня — после карантина она прикрылась.

Наконец, как мы все увидели на примере последнего года, мир глобально меняется в режиме «прямого эфира». Я пишу эту статью в начале апреля 2020 года, и сейчас никто из нас не знает, в какой реальности мы проснемся через несколько недель. Таковы правила игры для всех, но для «глубоководных рыб», которыми являются авторы, успешное приспособление к этим правилам критически важно для сохранения работоспособности.

Так что писатель — настоящий мастер концентрации и лидер адаптации. Солдат спит — служба идет.

Одна моя коллега заметила: «Я завидую писателям прошлого: их внутренние процессы были гораздо быстрее того, что происходило за окном». Не поспоришь.

Писательство не относится к профессиям, дающим мгновенные результаты. Это действительно процесс, и время — его важный компонент. Напрашивается сравнение с приготовлением еды: хочешь не хочешь, но на то, чтобы мясо проварилось в бульоне, нужен час, продукты должны быть положены в нужном порядке, а повар в правильное время убавляет огонь, добавляет специи, открывает или закрывает крышку, и вообще хорошо бы ему нутром чувствовать, что происходит в кастрюле.

Когда снаружи все несется с огромной скоростью, сложно сохранять ровный творческий настрой без желания подстегнуть себя. Возникает ощущение запаздывания, иногда — несоответствия общему темпу, индивидуальное усилие как бы обесценивается перед валом информации из новостей и соцсетей. В эти моменты особенно важно напоминать себе, что камень вода точит, и разбить текущий проект на обозримые тактические задачи, чтобы затем мягко возвращать себя в состояние концентрации. Беременность, как говорится, не подстегнешь.

Тем более что в больших текстах (да и в маленьких тоже, просто, может быть, это не столь заметно) все делается слоями, этапами, накатами — раз за разом, подход за подходом. Поэтому терпение и удовольствие от процесса здесь очень важны.

Соответственно, при ускорившемся темпе жизни истории стали быстрее устаревать или, точнее, терять актуальность на фоне того, что информационное поле перегружено, а современный зритель, получивший доступ ко всем онлайн-ресурсам, — крайне насмотрен и разборчив.

А еще в киноиндустрии существует также феномен волнового спроса на те или иные темы. Вышла коммерчески удачная комедия, скажем, про обмен телами — и все захотели тиражировать концепт. Прошла хорошо спортивная драма — есть спрос на спортивные драмы. Это явление из области рыночной конъюнктуры.

В свою очередь, сценаристу или писателю важно попадать в нерв времени, предчувствовать его и угадывать. А еще важно продать свою историю или книгу в момент, когда она совпадает с эпохой, чтобы потом не пришлось говорить, к примеру: «Да я еще пять лет назад всем предлагал сериал про зомби-апокалипсис, а вы все воротили нос и отказывались». Тоже распространенная ситуация. И, как правило, она вне авторского контроля — ведь здесь на арену выходят такие факторы, как удача, контакты, рыночная ситуация и многое другое.

Что снова возвращает нас к теме контроля, которая в разных вариантах возникает в разных разделах нашей книги. В данном случае речь о том, что мы не в силах просчитать судьбу произведения. Наше дело — написать текст и предложить его миру. И это немало, если подумать.

Что делать — кроме как молиться, — чтобы история не утрачивала смысл, несмотря на то что тема может подрастерять актуальность? Искать в ней универсальный драматический конфликт или ситуацию, которая будет интересной вне зависимости от обертки. Сердце истории — то, что останется, когда фактура перестанет работать как магнит. Проверочный вопрос: какой конфликт останется в корне истории, если «снять» с нее сиюминутность? Если ядро истории вневременное, вещь имеет гораздо больше шансов продлить свою «молодость». Здесь можно привести множество примеров из сокровищницы мировой культуры, но лучше просто вспомнить что-то любимое — оно обязательно таким и окажется.

Необходимость долго, кропотливо работать может приводить к ощущению изоляции, хотя в нашу эпоху посткарантина, мессенджеров и zoom-конференций эта проблема до известной степени нивелировалась.

Но есть и другие «сопутствующие симптомы». Возникает чувство «окукливания» и социального отрыва, одновременно может прийти усталость от материала и так называемое замыливание взгляда.

Последнее — феномен, известный каждому пишущему. Именно поэтому нам так важно опираться на редактора или партнеров по проекту, которые могут свежим взглядом просмотреть и проанализировать наши усилия. Качественную обратную связь и доверительное партнерство в этой невидимой схватке трудно переоценить. Писателю нужна опора, ему нужно об кого-то думать, слышать себя, рассуждать и ошибаться без страха осуждения.

Другие участники процесса помогают нам довести продукт до готовности. Мы зависим от них — их уровня культуры, их отношения к работе, совпадения наших взглядов или, что ничуть не менее важно, умения извлекать из несовпадений пищу для ума.

Голливудский сценарист Деннис Палумбо, сменивший свой род деятельности на психотерапию для писателей, пишет: «Для одиночества нет решения. Это часть нашего базового человеческого состояния. Но я надеюсь, что все аспекты вашей работы, даже те, которые вы не любите, обладают потенциалом вести вас вверх — к осознанию и просвещению, при условии, что вы готовы их принять»[22].

2. Внутреннее: Страхи и тревоги

Авторы исследования «Искусство и страх»[23] делят страхи художника на две большие категории: страхи про себя и страхи про других.

К первым они относят синдром самозванца, сомнения в собственных способностях и таланте, перфекционизм, чувство утраты «я» при неудачах, связанных с работой, ожидания от себя и ожидания снисхождения творческого чуда.

Вторая категория включает понимание, принятие и одобрение, при дефиците которых могут случаться глубокие переживания, вплоть до отказа заниматься искусством.

Перфекционизм — это личностно требовательные, навязанные себе стандарты, и личное достоинство, зависящее преимущественно от успехов и достижений, ведущее к вниманию к неудачам в ущерб успехам, и нездоровая самокритичность[24].

Я проработал над усовершенствованием своего стихотворения все утро и убрал одну запятую, — объявил он как-то раз. — После обеда я вернул ее обратно[25].

Занятия искусством ощущаются как опасные и обнажающие. Занятие искусством и есть опасное и обнажающее. Этому виду деятельности сопутствуют сомнения и вхождение в глубокие воды, которые пролегают между тем собой, каким вы хотите стать, и тем собой, каким вы боитесь быть. Для многих одно это уже является тормозящим фактором.

Перфекционизм нередко заставляет нас затягивать начало или окончание работы. Он — как серая краска — вбирает в себя понемногу от всего: тут и страх оценки, и ужас «недолета», и многоликий внутренний критик, и сопротивление требованиям изнутри или снаружи.

Интересно, что страх победы и страх проигрыша способны тормозить нас в равной степени. Во всяком случае, оба приводят к замиранию, застыванию. Кто-то не может начать, кто-то боится остановиться и все полирует и полирует, редактирует и редактирует.

Противоядием от перфекционизма для меня лично стала мантра Better done than perfect — «Лучше завершенное, чем совершенное».

Если перфекционизм рушит производительность, утаскивая в свой привычный шаблон, его стоит преодолеть при помощи заранее продуманных на подобный случай: 1) волшебного пинка, 2) экстренного торможения.

Если знаете за собой тягу к перфекционизму, ищите противоядие личного изготовления. Фокус в том, что оно должно быть на видном месте и под рукой в момент, когда вы будете подвержены привычной злокачественной инерции. Из нее, как из всякого омута, обычно не видно спасительного круга. Поэтому лучше заготовить «таблетку» в момент равновесия. Например, шпаргалку «что я сделаю, если...».

Шпаргалка может жить в телефоне или блокноте, быть приколота к пробковой доске или активироваться звонком другу, проинструктированному заранее.

Как-то я прочитала, что, по статистике, синдром самозванца более свойственен женщинам. Не знаю, так это или нет и насколько вопрос сомнения в себе гендерно специфичен, но штука это противная. Как описала ее одна из коллег в моем опросе, «кажется, что сейчас придут настоящие писатели и тебя разоблачат».

Правда, синдром самозванца не является уникальным атрибутом сочинительства. Он кросс-профессионален, то есть замечен у людей в самых разных областях.

Однако в творческих профессиях он может проявляться в самом токсичном своем изводе, ведь культура — это контекст, это ряд, в который мы вольно или невольно встраиваемся, понимая, сколько сделано до нас — великого и вторичного — и как сильно нам надо стараться, чтобы в этом ряду не потеряться. Мысль сама по себе не для слабых духом.