Дина Дзираева – Уйти нельзя остаться. Кризисы, выгорание, смыслы и ресурсы в кинопрофессии (страница 24)

Если фильм на экране должен идти, например, полтора часа, то его первая сборка — обычно около трех-четырех часов. Пятидесятиминутная серия в первой сборке может длиться полтора и даже два часа. Значит, надо «резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита»! Именно в этот момент на монтажном столе рождается и начинает жить своей жизнью фильм. Выравниваются все драматургические линии, расставляются смысловые и эмоциональные акценты. Меняются местами сцены, переписываются тексты, создается уникальный темпоритм картины. То есть, по сути, снова скрупулезно и терпеливо переклеивается весь материал.

У меня был проект, где было изменено и вложено в артикуляцию восемьдесят процентов текста. В другом проекте я полностью изменила жанр. В третьем второстепенного героя сделала главным, а главного убрала на второй план.

Это самый важный, самый интересный, самый магический процесс. Вы спросите про участие режиссера-постановщика? Отвечу так: я работаю в кино более двадцати лет и смонтировала более шестидесяти проектов, и у меня было всего три режиссера, которые сами монтировали свое кино. Я также слышала о еще двоих или троих.

И спустя еще несколько недель или месяцев фильм/сериал родился. Он, конечно, еще несовершенен, но уже вполне себе смотрибелен. Начинается третий этап.

Чуть отвлекусь. Зная все кинопроизводство от А до Я, могу утверждать, что процессы, подобные тем, что я опишу далее, проходят еще сценаристы на стадии сдачи сценария и режиссеры на стадии кастинга. Более легкий вариант у них или нет — не берусь судить: скорее всего, проект проекту рознь. Но уверена, что по количеству зашкаливающих эмоций — поломанных копий и разрушенных крепостей — эти войны однозначно дадут фору «битве бастардов». О чем я говорю? Да о поправках, конечно!

Если к этому моменту на проекте остался режиссер, он получает «право первой ночи» и первым поправки вносит он. Следующим поправки вносит производящий продюсер (или его редактура). Потом — генеральный продюсер (или его редактура). За ними следуют поправки прокатчиков (или их редактуры) или редактуры телеканалов-дистрибьюторов. Между делом любые креативные поправки могут вносить и друзья режиссера, и оператор, и друзья оператора, и жены всех инвесторов, любовницы всех участников процесса, а также друзья любовниц и жены друзей помимо официальных, родственных и дальнеродственных фокус-групп. И конечно, все эти люди без исключения родились прямо в кинотеатрах, разбираются в драматургии в свете учения Аристотеля об искусстве и хорошо знакомы с желаниями целевой аудитории всех возрастных диапазонов (видимо, благодаря многократным реинкарнациям). За время правок фильм или сериал могут измениться до неузнаваемости. А «ручками» вносит изменения именно режиссер монтажа. Точнее, не «ручками», а сердцем. Потому что никто не знает весь отснятый материал так же хорошо, как режиссер монтажа. Впрочем, на этом этапе бывает, что и режиссера монтажа меняют — ну а вдруг? Вдруг альтернативная версия будет еще лучше? И тогда все по новой...

Также этот этап создания фильма становится весьма увлекательным из-за многочисленных столкновений интересов. Схватки между режиссером и продюсерами, самоутверждение редактуры, «рыцарские турниры» между прокатчиками... Очень часто взаимопонимания нет даже между продюсерами одной производящей компании: а там и креативные продюсеры, и исполнительные, и главный редактор, и главный сценарист сценарной группы... вот где искры летят! Огненные баталии! А в эпицентре этих войн и интриг обычно находится режиссер монтажа — именно он реализовывает все тактические и стратегические идеи главнокомандующих. Режиссер монтажа держит в голове и «под рукой» все сотни вариантов всех восемнадцати серий. И делает он не один, а иногда даже не два проекта одновременно — иначе не выжить...

Однажды у меня в работе было параллельно семь проектов. Поверьте, дело не в жадности: просто сроки поправок непредсказуемы, ведь творчество творческих творцов может длиться годами. Простои в работе у нас не оплачиваются, но при этом всегда есть траты: ипотека, кредит, семья, мама болеет... Берешь новый проект — и вдруг просыпается прошлогодний, все дотворили и надо финишировать. Не бросать же? И тут же приходят друзья: помогай, спасай, нужен «кинодокторинг» — как откажешь? И вдруг поступает предложение от самого любимого продюсера — от таких проектов вообще никогда не отказываются! Можно, конечно, бросить что-то, но...

Но мы же помним, что в темноте одинокой монтажки режиссер монтажа из маленьких клеточек много дней и месяцев собирает этот фильм. Он знает каждую родинку главного героя и каждого человека в массовке. Вместе со зрителем он замирает именно в момент паузы главной героини. Он плачет вместе с публикой в драматический момент гибели главного героя. Потому что до этого он долго, внимательно и терпеливо выстраивал зрительское внимание по нарастающей именно в этом направлении, подводил его именно к этой кульминационной точке. И нельзя просто вставить сюда комедийную смешную сцену, как требует редактор, — это разрушит все сделанное раньше. Зритель расслабится, отстроится, и мы не увлечем, не заведем его снова. Он ровно через пять минут выйдет из зала за пивом и напишет в комментариях: «Пришли в кино, но пиво лучше». Разве можно вот так, без борьбы бросить фильм? Нет, невозможно.

В идеальном мире вся эта схема работы заточена на то, чтобы в едином творческом порыве весь коллектив под чутким дирижированием режиссера ли, продюсера ли, шоураннера ли создавал нечто уникальное. Творил искусство. И поверьте, когда пазлы творческих индивидуальностей складываются именно таким образом, получается невероятный результат.

В реальном же мире зачастую это «лебедь, рак и щука» под тоталитарным давлением «генерального». В таких условиях выживают только проекты, так или иначе опирающиеся на профессионализм. Так работает индустрия. Творчество — товар штучный, девяносто пять процентов работы — это ремесло. И именно ремесло позволяет режиссерам монтажа выжить, когда глаз замыливается до полной потери каких бы то ни было эмоций.

Почему я так долго и нудно рассказываю о своей профессии? Во-первых, это всегда приятно. Во-вторых, это редкая возможность поговорить со своими о своем. Ну а в-третьих, когда идешь ко дну — нужно как минимум оценить глубину лужи, чтобы было понятно, реально ты тонешь или просто пукаешь от скуки.

Мне нравится рассказывать на мастер-классах о трудном пути простой девочки с окраины Санкт-Петербурга в кинематографе. Мои мама и папа, обычные работяги, были против моего поступления в академию культуры на режиссуру кино: по их мнению, в Питере можно было зарабатывать только на вещевом рынке или в порту. Но все равно папа вкалывал на нескольких работах, чтобы купить мне компьютер для монтажа курсовых и диплома. Это и определило в дальнейшем мою профессию. Сокурсник (сейчас талантливый режиссер) однажды позвал меня монтировать сериал именно потому, что я владела компьютером — тогда это было еще редкостью. К этому времени я уже успела вкусить реальной жизни. Работала сторожем, уборщицей, официанткой, швейцаром, продавщицей кожаных курток на рынке, секретаршей, барменом. Но продолжала практиковаться — монтировала свадьбы, корпоративные фильмы и всяческие «себяшки» богатых людей.

На первом же сериале мне удалось зарекомендовать себя трудоголиком с хорошим характером. А как иначе? Когда судьба дает такой шанс, вцепляешься в него зубами и изо всех сил строишь из себя хорошего человека. Так что моя карьера пошла в гору. Ну а потом моя самая близкая подруга погибла на съемочной площадке, умер папа, и мне пришлось навсегда переехать в Москву, практически начинать все с начала. Кстати, когда у меня спрашивают, какой город я люблю больше, я отвечаю, что Питер я люблю как отца, а Москву как мужа.

Я могу бесконечно рассуждать про сложности выживания в профессии, в столице и во всевозможных террариумах единомышленников. Про потерю иллюзий, про «все преодолеем на пути к цели», про «догоним или согреемся». Когда за спиной полочка с наградами за профессионализм — это такой милый, щекочущий самолюбие момент. «Друзья, — говорю я в микрофон, — работайте, боритесь, и у вас все получится!.. Ну или не получится». Аплодисменты и смех в зале. А на самом деле каждое слово — правда.

Сколько раз опускались руки? Да постоянно. Но я ж из девяностых, у меня в мозгу татуировка нейронами «Соберись, тряпка!». Много раз я бросала монтировать. Мне в этом смысле, возможно, легче, чем другим кинематографистам: я ж выпила полную чашу. Получив режиссерское образование, я работала и хлопушкой, и режиссером-постановщиком, и креативным продюсером, и писала сценарии, и со своими выстраданными синопсисами-заявками-презентациями годами обивала пороги множества студий. Вот только не горела, как каскадер... кстати, это мысль: отдых — это же смена деятельности!

Насчет смены деятельности: одна моя коллега, вымотавшись после долгого проекта, в котором были энциклопедических знаний продюсер и вампирически агрессивный режиссер, пошла на курсы мотания русских кукол-оберегов, чтобы поправить поврежденное здоровье. Помогло. В похожей ситуации я начала лепить кукол из пластика — таких воздушных феечек, волооких принцесс, сказочных волшебниц... Но у меня получился злой брутальный викинг. Лежит в шкафу, отпугивает пришельцев. В любом случае, после любых кризисов многие кинематографисты возвращаются в кино. Даже после клиники неврозов. «Кто в этот мир попал, тот навсегда пропал...»