Дин Кунц – Зимняя луна (Ад в наследство) (страница 42)
– Когда мы пойдем ужинать в следующий раз, это будет ресторан, где еду подают на настоящих, а не на бумажных тарелках.
Его глаза засветились, и она задрожала, видя мужа таким счастливым.
– Мы сможем оплатить заклады, все счета, у нас будут деньги для колледжа Тоби, все в один день. Может быть, даже устроим каникулы – и это на одни эти наличные. А если мы продадим ферму…
– Погляди на фото, – поспешила она, схватила их, и разложила на столе.
– Очень мило!
– Больше, чем мило. Это роскошно, Джек. Погляди на эти горы! А сюда – гляди, с этого угла, стоя перед домом, ты можешь видеть вечность!
Он поднял взгляд со снимков и встретился у ее глазами.
– Что я слышу?
– Нам не обязательно продавать ее.
– И жить там?
– Почему бы и нет?
– Мы люди города. Прожили в Лос-Анджелесе всю жизнь.
– Это легко может стать прошлым.
Хитер видела, что эта идея его захватывает, и ее собственное возбуждение выросло, когда Джек начал склонятся к ее точке зрения.
– Мы так долго хотели перемен. Но я никогда не думал, что их будет так много.
– Погляди на фото.
– Хорошо, да, это роскошно. А что мы будем там делать? Куча денег, но на всю жизнь не хватит. Кроме того, мы молоды – не можем же жить как растения!
– Может быть, ты сможем заняться делами в Иглз Руст.
– Какими делами?
– Я не знаю. Какими-нибудь, – сказала она. – Давай съездим, посмотрим, что это такое и, может быть, определим все прямо там. А если нет… ну, нам ведь не нужно жить там все время. Год, два, а если не понравится, продадим.
Он допил свое шампанское и налил снова в оба бокала. – Тоби идет в школу через две недели…
– У них в Монтане есть школы, – ответила она, хотя и знала, что это не то, о чем он хотел сказать.
Джек без сомнения, думал об одиннадцатилетней девочке, которую застрелили насмерть в квартале от начальной школы, куда должен был перейти Тоби.
Она слегка подтолкнула его:
– У него будет шестьсот акров, чтобы играть, Джек. Он так долго хотел собаку, золотого ретривера, и непохоже, что это место слишком мало!
Поглядев на один из снимков, Джек сказал:
– Сегодня на работе мы говорили о всех кличках, которые есть у этого города, их больше, чем у всех других. Ведь Нью-Йорк – это Большое Яблоко. Но Лос-Анджелес имеет кучу имен – и ни одно из них ему не подходит, они все ничего не значат. Например, Большой Апельсин. Но здесь больше нет апельсиновых рощ, все срыто под дома, парки и стоянки машин. Мы можем его называть Городом Ангелов – но здесь ничего ангельского больше не происходит, ничего такого, что было раньше. Слишком много на улице чертей.
– Город, где Рождаются Звезды, – подсказала она.
– И девятьсот девяносто девять детей из тысячи, которые появляются здесь, чтобы стать кинозвездами, что с ними случается? Их треплет ветром, ломает и делает наркоманами.
– Город, где Садится Солнце.
– Ну, оно все еще садится на западе, – сообщил он, беря другое монтанское фото. – Город, Где Садится Солнце… Это заставляет думать о тридцатых и сороковых. О джазе, мужчинах, приподнимающих шляпы одной рукой, а другой придерживающих двери открытыми для дам в черных вечерних туалетах. Элегантные ночные клубы, окнами выходящие на океан. Богарт и Бэсол. Гейбл и Ломбард. Люди потягивают мартини и глядят на золотой закат. Все прошло. Большей частью. Сегодня его надо звать Городом Умирающего Дня.
Джек умолк. Тасуя фотографии, рассматривая их.
Наконец он оторвал взгляд и сказал:
– Давай!
Часть вторая
Земля зимней луны
14
В далекие времена динозавры, ужасные создания, даже такие мощные, как «тираннозаурус рекс», исчезли в предательских преисподнях, над которыми мечтательные строители Лос-Анджелеса позже возвели автострады, торговые центры, дома, здания разных офисов, театры, стриптиз-бары, рестораны в форме хот-дога и котелка, церкви, автомойки, и все прочее. Глубоко под линиями метро, эти окаменевшие монстры лежат в вечном сне.
Весь сентябрь и октябрь Джек ощущал, что город – та же преисподняя, в которой он серьезно завяз. Он считал, что должен предупредить Лайла Кроуфорда о своей отставке за тридцать дней. И по совету своего агента по недвижимости, прежде чем объявить дом на продажу, они выкрасили его изнутри и снаружи, положили новый ковер и сделали мелкий ремонт. В тот момент, когда Джек решил оставить город, он уже мысленно упаковал вещи и снялся с места. Теперь его сердце было в монтанских нагорьях к востоку от Скалистых Гор, а он сам пока еще пытался вытянуть ноги из лос-анджелесской трясины.
Макгарвеям теперь не требовалось держаться за каждый доллар заложенного имущества, и дом они оценили ниже рыночной стоимости. Несмотря на скверное состояние экономики, дело продвигалось быстро. К двадцать восьмому октября уже заключили договор о шестидесятидневном выезде с покупателем, который оказался весьма опытным, и они чувствовали себя довольно уверенно, уплывая в новую жизнь и оставляя на агента окончательную продажу.
Четвертого ноября Макгарвеи отбыли к своему новому дому на «форде-эксплорере», купленном на деньги из наследства. Джек настоял на том, чтобы выехали в шесть утра, заявив, что их последний день в городе не должен содержать утомительное ползанье в час пик.
Взяли с собой только несколько чемоданов с личными вещами и немного коробок, загруженных по большей части книгами. Фотографии, которые дополнительно прислал Пол Янгблад, убеждали, что их новый дом уже меблирован в том стиле, к которому они смогут легко привыкнуть. Предстоит лишь кое-где заменить обшивку или обои, но в целом вся мебель состояла из антиквариата высокого качества и немалой стоимости.
Выехав из города по федеральному пятому шоссе, они не оглядывались, когда пересекли Голливуд-Хиллз и поехали за Бербанк, Сан-Фернандо, Валенсию, Кастани, дальше от пригородов, через Анджелесский Национальный Парк, мимо Пирамидального Озера и вверх через проход Техон между Сьерра Мадре и Техачапи Маунтинс.
С каждой милей Джек чувствовал, как все выше поднимается из эмоционального и духовного мрака. Он был как пловец, которого нагрузили стальными кандалами с колодами: раньше бессильно тонул в глубине океана, а теперь освободился от всего и несется вверх к свету и воздуху.
Тоби был очарован обширными поместьями по краям автострады, а Хитер зачитывала пассажи из справочника для туристов. Долина Сан-Жоакин была более ста пятидесяти миль в длину и ограничивалась хребтом Дьябло на западе и предгорьями Сьерры на далеком востоке. Эти тысячи квадратных миль были самыми плодородными в мире, на них выращивали восемьдесят процентов всех овощей и дынь страны, половину фруктов и миндаля и многое другое.
Они остановились на обочине около ларька и купили фунтовый пакет жареного миндаля за четверть той цены, которую пришлось бы платить в супермаркете. Джек стоял у «эксплорера», поедал горстями орехи и озирал виды плодоносных полей и садов. День был благословенно спокоен, а воздух чист.
Обитая в городе, легко забыть, что есть еще и другая жизнь, вне миров, где улицы кишат представителями человеческой стаи. Он словно спал, а теперь проснулся в настоящем мире, более разнообразном и интересном, чем те сны, которые он путал с реальностью.
Наслаждаясь своей новой жизнью, достигли Рено первой ночью, Солт-Лейк-Сити на следующую и Иглз Руст, Монтана, в три часа дня шестого ноября.
«Убить пересмешника» была одной из любимых книг Джека, а Аттикус Финч, отважный юрист из повести, чувствовал бы себя как дома в конторе Пола Янгблада на верхнем этаже трехэтажного здания в Иглз Руст. Деревянные ставни середины века. Панели из красного дерева, книжные полки и шкафы с гладкими, как стекло, поверхностями от десятилетней полировки человеческими руками. Комната носила печать знатности, мудрого спокойствия, а на полках рядом с юридическими книжками стояли томики по истории и философии.
Поверенный встретил их фразой: «Привет, соседи! Какая радость, настоящая радость!» У него было твердое рукопожатие и улыбка, похожая на восход солнца в горных отрогах.
Пола Янгблада никогда бы не признали поверенным в Лос-Анджелесе, и он сдержанно, но твердо ушел от обсуждения, бывал ли когда-нибудь в шикарных конторах деятельных фирм, расквартированных в Городе Века. Ему за пятьдесят. Высокий, долговязый, с когда-то пшеничными, а теперь все больше серо-стальными волосами. Его лицо было морщинистым и румяным от многих лет на свежем воздухе, а кожа ладоней больших рук имела твердость подметки от тяжелого физического труда. Он носил потертые ботинки, желтовато-коричневые джинсы, белую рубашку, и галстук-шнурок с серебряной застежкой в виде вставшей на дыбы дикой лошади. В Лос-Анджелесе люди в подобной одежде оказывались дантистами, бухгалтерами или администраторами, которые нарядились для вечера в Кантри-Вестерн баре, но не смогли скрыть своей настоящей природы. Янгблад выглядел так, как будто он родился в наряде из вестерна, где-то между зарослями кактусов и походным костром, а вырос на спине коня.
Хотя он обладал достаточно внушительной внешностью для того, чтобы захаживать в бар мотоциклистов и иметь успех в толпе ковбоев, поверенный говорил тихо и был так вежлив, что Джек почувствовал, насколько дурны его собственные манеры, ухудшившиеся под постоянным воздействием изнашивающей жизни в городе.