Дин Кунц – Мертвый город (страница 34)
Они шумели в дальней половине комнаты, сохраняя некоторое расстояние от Девкалиона, выражения их лиц были мрачными, а взгляды острые, как фленшерные ножи[68]. Лорин Рудольф прикрыла рот рукой, как будто сдерживая крик, а другая женщина тряслась так сильно, что вынуждена была опереться на одну из своих компаньонок.
Среди этих ковбоев были люди значительного размера, достаточно большие, чтобы буйвол для родео подумал несколько раз о том, чтобы принять участие в состязании с ними. Но никто из них не был так высок, как Девкалион и не сравнился бы с ним мышечной массой. Они бросали взгляды друг на друга, и Карсон думала, что они размышляют, сколько их людей может потребоваться, чтобы его завалить.
Через них пробежал новый всплеск волнения — открытые рты и шепот, и когда Карсон посмотрела на Девкалиона, то увидела зловещий свет, пульсирующий в его глазах. Мужчины стали выше, чем были секундой ранее, и еще две женщины подняли руки к своим ртам, их глаза были похожи на совиные.
Карсон снова начала говорить, чувствуя, что момент не был правильным, был не ее, возможно, это был момент Девкалиона. Но гигант не предпринимал попыток вмешиваться или объясниться. Стоически принимая страх, который он вызывал без всяких усилий, он обвел взглядом тех, кто смотрел на него с открытым ртом, возможно, почти так же, как встречал пристальные взгляды тех, кто пришел посмотреть на него на карнавальных сценках.
Засунув кухонное полотенце в один из двух накладных карманов передника, Долли Сэмплз медленно выступила вперед, и никто не предложил ей вернуться, хотя Карсон казалось, что мужчины напряглись еще больше. Всего пяти футов двух дюймов ростом, Долли должна была сильно поднять голову вверх, чтобы изучить лицо Девкалиона, теперь опущенное вниз, и она, казалось, была наиболее поглощена татуировкой на половину лица и полным осмыслением ужасного повреждения структуры находящейся под ней кости.
— Ты мне снился, — сказала Долли, чего Карсон совсем не ожидала от нее услышать. — Самый яркий сон за всю жизнь. Больше двух лет назад это было.
Когда Долли назвала дату, Карсон бросила взгляд на Майкла, а он — на нее, потому что ночь ее сна была также ночью, когда подлинный Виктор Франкенштейн умер на свалке на возвышенности к северу от озера Пончартрейн.
— Ты снился мне — огромного размера, в куртке с капюшоном, которая на тебе сейчас, — сказала Долли. — Твое красивое лицо и твое пострадавшее лицо, обе половины в точности такие, как и есть, и татуировка во всех деталях.
Карсон осознала, что женщины с руками у рта, совсем не сдерживали крики. Они скрывали совсем другие эмоции — сейчас в их глазах стояли слезы.
— Во сне я видела свет в твоих глазах, и поначалу это было страшным, но затем я поняла, что причин для страха нет. Я подумала о строке из Притчей 15 — «Свет из глаз радует сердце»[69].
Когда заговорил Девкалион, его голос показался глубже и более звучным, чем когда-либо:
— Что случилось в этом сне?
— Мы пришли к берегу моря, вода была очень темная и бурная. С нами было так много детей, наших собственных и детей, которых я никогда не видела прежде. Мы убегали от чего-то, я не знаю, от чего, но надвигалась смерть. Мы были как израильтяне у берега, и ты пришел к нам из ниоткуда, вот тебя нет, и вот ты среди нас. Ты разделил море и сказал детям идти за тобой, и они были спасены.
— Я не могу разделить море и создать сухой путь через него, — сказал Девкалион. — Но я могу сделать кое-что еще, и я это вам покажу, и после этого вы сможете решить, стоит ли доверять мне детей.
Долли сказала:
— Я всем рассказала об этом сне. Я знала, что он может быть вещим, он был таким насыщенным. Я знала, что в один из дней ты появишься среди нас, из ниоткуда.
Другие женщины прошли через комнату к Девкалиону, а их мужчины пошли следом за ними.
Долли сказала:
— Ты очень сильно страдаешь.
— И было время, когда у меня были причины страдать, — признался он.
— Мы все страдаем, так или иначе. Можно дотронуться до твоего лица?
Он кивнул.
Она подняла сначала правую руку к неповрежденной стороне его лица и прикоснулась к его щеке, как это могла бы сделать любящая мать. Затем ее пальцы нежно ощупали раздробленные очертания поврежденной стороны, невообразимую вогнутость и ткань грубого шрама.
— Ты красивый, — сказала она. — Очень красивый.
Глава 40
Поначалу, когда лучи от трех фонариков пронеслись туда-сюда, обнаружив лишь части блестящих контуров, заставляя тени раздуваться и сморщиваться, Брайс Уолкер не мог понять, что это за штуки свисают с двадцатифутового потолка школьной кухни. Большинство из них были подвешены над столами для готовки, огромные, скользкие на вид и слегка грязные, а несколько висели в широких проходах.
Поверхность каждого из этих объектов была испещрена оттенками серого. Но среди всех оттенков были серебристые вкрапления и прожилки, которые блестели как алмазная пыль.
Юный Трейвис, читатель жанров, отличных от вестернов, которые писал Брайс, и более темных, быстрее дал определение этим загадочным мешкам.
— Коконы.
Как будто бы это слово привело к отклику, в мешке возле мальчика возник скользящий шум. А затем также проявили беспокойство создания, вынашивающиеся в других коконах, и поднялся хор шуршащих звуков — либо трение бесчисленных змей, переплетающихся друг с другом, либо их шипящие угрозы, как будто это была не Начальная школа Мериуэзера Льюиса, как это должно быть, а дно ямы мира, где пребывала в ожидании самая старая из всех змей, золотоглазая и голодная.
— Всем тихо, — прошептал Салли Йорк.
Брайс и Трейвис прислушались к совету бывалого искателя приключений, отчасти оттого, что, несмотря на шум, ничего в коконах не двигалось. Их поверхности не волновались и не натягивались, указывая на скорые роды.
Когда скользящий шум постепенно утих, Брайс посмотрел на Трейвиса, лицо которого подсвечивались отражающимся от блестящего мешка лучом фонарика. Черты лица мальчика — его лоб и нахмуренные брови, испуганные глаза, решительно выглядящий рот — отображали его мысли так ясно, как электронная книжка отображает страницу на экране. Иногда коконы скручивались между собой
Брайс вздрогнул и страстно захотел оказаться в кресле, с кружкой крепкого кофе и книгой Луиса Ламура[70] или Элмера Келтона[71], в которых самыми отпетыми негодями были наемные бандиты или пустившийся во все тяжкие шериф, или разбойники, грабящие дилижансы.
Когда тишина снова обрела власть, Салли Йорк прошептал:
— Спокойно… стойте вместе… посмотрите вокруг.
Из-за того, что кухня находилась в задней части школы, верхний свет не был бы виден с улицы. Тем не менее, Салли не собирался его включать, и Брайс полагал, что это, возможно, потому что он боялся, что живущие в коконах возбудятся от яркого света. Или, возможно, он боялся, что звук выстрелов из дробовика, который пробьется через дверной замок, будет услышан не теми людьми — они не были настоящими людьми — которые будут курсировать вокруг здания и заглядывать. По невысказанному соглашению они держали фонарики направленными вниз и от окон.
По всей большой ведомственной кухне присутствовали признаки насилия. Опрокинутое оборудование, раскиданные кастрюли и сковородки, разбитая посуда. Работники кухни явно дали бой.
Возле блока из двух составленных печей фонарик Брайса обнаружил отрезанную руку. От отвращения он почти отвел оттуда луч, но подсознательно понимал, что что-то в этой отрубленной конечности было более шокирующим, чем просто факт ее существования. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что на месте большого пальца руки находился большой палец ноги, не такой, который пришил к руке какой-нибудь псих-балагур, а палец ноги, который вырос естественным образом в том месте, где должен быть палец руки.
Много часов назад этот день съехал с рельсов реальности, и Брайс больше не был уверен, что два плюс два всегда будет равняться четырем. И все же эта отрезанная рука ознаменовала крутой поворот в еще более странную реальность, чем та, которую он исследовал, даже когда услышал в больнице на расстоянии приглушенные крики ужаса и боли, поднимающиеся от подвала к его уборной через трубу системы отопления.
И теперь он осознал, что палец ноги, находящийся не на своем месте, был не единственной особенностью руки. В самой мясистой части ладони находился полусформировавшийся нос: колумелла[72], кончик носа, единственная ноздря, из которой торчали несколько волосинок и небольшой длины переносица. Неполный нос был так хорошо детализирован, что он ожидал увидеть дрожание волосинок при выдохе.
Он был для этого слишком стар. Ему было семьдесят два. Его жена, Рената, умерла полтора года назад, и он был теперь неизмеримо старше, чем был тогда, старый, обессиленный. Жизнь без нее была в некотором смысле не менее пресной, чем жизнь без еды; это просто другой вид голодания.
Обнаружив эту жуткую руку, он захотел вернуться домой, скрутиться на своей половине кровати, так, чтобы было видно фотографию Ренни в рамке, стоящую на прикроватном столике, заснуть и позволить миру отправиться прямиком в ад, если он туда катился.