Димитрио Коса – Антология Ужаса 15 (страница 3)
Его левый глаз, его злополучное окно в другую реальность, вспыхнул, озарив её лицо, теперь нечеловеческое, искаженное и страшное. Он видел, как ее глаза, такие зеленые и такие печальные, превратились в два красных огонька погружающих его в бездну.
Последний Горизонт
Севильский порт, 1483 год. День, когда воздух пропитался запахом соли, смолы и небывалых приключений. Солнце, словно предвещая новую эру, слепило глаза, отражаясь в бронзовых куполах и золотых крестах, украшавших корабли, пришвартованные у размытых от времени причалов. Но среди всего этого великолепия, возвышался “Сантьяго” – не просто судно, а живое воплощение испанской дерзости, жажды открытий и, чего греха таить, нескрываемого желания славы и богатства.
Его высокий, резной форштевень, с гордостью венчаемый золоченым орлом с распростертыми крыльями, казалось, уже впивался в неведомые горизонты, словно хищная птица, готовая к броску. Главная мачта, стройная и могучая, подобная стволу исполинского, векового дуба, несла огромное, тщательно выделанное латинское парусное полотнище, обещавшее покорить даже самые упрямые и непокорные ветра. Фок- и бизань-мачты, вторя ей, дополняли это величественное зрелище, предвещая долгий, изнуряющий, но, быть может, и славный путь.
“Сантьяго” был построен из дуба, крепкого, как скала, пропитанного смолой, чей терпкий, но вместе с тем манящий остротой аромат проникал в самые легкие, пробуждая в душе предвкушение морских просторов. Его корпус, словно броня, должен был выдержать натиск соленых волн, неистовые объятия штормов и, возможно, столкновение с неведомыми течениями, о которых лишь шептались в портовых тавернах. Двухпалубное строение корабля было свидетельством его мощи и вместимости, задуманной для долгого путешествия, где каждый уголок должен был служить своей цели.
Верхняя палуба – открытая, залитая еще не угасшим, щедрым севильским солнцем, – представляла собой своеобразный наблюдательный пункт, откуда открывался бескрайний простор. Здесь, у массивного, отполированного до блеска штурвала, казалось, застыли годы морских странствий, располагались тщательно подобранные навигационные приборы: компас, мерцающий в своем бронзовом, узорчатом обрамлении, готовый всегда указывать верный путь; астролябия, чей изящный металл, отражая небо, обещал раскрыть тайны звезд; квадрант, готовый измерить бездну, отделяющую их от родных берегов. По бортам, внушая некоторое уважение и спокойствие, располагались немногочисленные, но внушительные пушки, чьи черные, молчаливые жерла взирали на море, словно стражи. Здесь же, на небольшом возвышении, находился мостик – капитанский трон, откуда Хорхе Диаз, его капитан, и его верный, хотя и несколько нервозный помощник, Сальваторе Монаго, должны были неустанно следить за горизонтом, за каждым движением вод и неба. Капитанская каюта, расположенная в корме, была, по меркам того времени, просторной, с небольшим, но добротным иллюминатором, смотрящим на кормовую палубу – символ власти, личного пространства и, конечно, той надежды, что даже в самых темных водах всегда есть место для проблеска света.
Нижняя палуба – это иной мир. Мир тесноты, полумрака и запахов, которые становились неотъемлемой частью жизни моряка. Здесь, в крошечных, словно скворечники, каютах, где каждая жесткая койка прижималась к другой, ютились моряки, сплетаясь в клубок тел, чтобы сохранить скудное тепло. Свежий воздух проникал лишь сквозь редкие люки, которые днем, когда солнце еще нежно грело, оставляли приоткрытыми, словно легкие корабля, вдыхающие жизнь, а ночью, когда холод пробирал до костей, закрывали, сохраняя толику тепла. Кают-компания – небольшое, душное помещение, где команда делила свои скудные пайки, – была местом редких собраний, где грубые шутки смешивались с тихими молитвами. Кладовые – царство припасов: бочки с соленой свининой, источающей резкий запах, твердые, как камень, сухари, чей вкус давно забылся, и, конечно, бочки с вином и водой, жизненно важные, бесценные для долгого путешествия. Здесь же, среди снастей, досок для ремонта, инструментов, хранилось все, что могло понадобиться в случае бедствия, в борьбе с коварным морем.
Но самым мрачным, самым таинственным и, пожалуй, самым пугающим местом на корабле был трюм. Помимо грузов, предназначенных для торговли в новых, неизведанных землях, там находились клетки. Прочные, с толстыми железными прутьями, они были приготовлены для диковинных созданий, которых, как настойчиво твердили слухи, им предстоит обнаружить. Даже в дневном свете, проникающем сквозь неплотно закрытые люки, из трюма доносились странные, приглушенные звуки – не вой, не крик, а скорее шепот неведомых существ, словно сам трюм дышал.
На “Сантьяго” царил свой, особый, замкнутый микромир. Запахи смолы, соли, прелого дерева, рыбы, пота и, к несчастью, человеческого дыхания смешивались, создавая неповторимый, сильный букет морского судна, букет, который навсегда врезался в память каждого, кто хоть раз ступал на его палубу. Днем корабль, подобно огромному, усталому морскому существу, раскачивался в ритме волн, издавая скрипы и стоны дерева, плеск воды о борты, крики чаек, которые, казалось, провожали их в путь, словно старые друзья. Но ночью, когда луна пряталась за рваными облаками, “Сантьяго” превращался в одинокий, черный силуэт, плывущий по безднам, вызывая трепет в душе и одновременно – необузданное предвкушение чего-то великого.
Команда состояла из двенадцати душ, каждый из которых был закален в бурях и схватках, но сейчас их сердца бились в унисон, охваченные общим предвкушением неизвестного и обещанием несметных богатств, которые, как они верили, ждут их на новых землях. Капитан Хорхе Диаз, человек с обветренным, словно высеченным ветрами, лицом и глазами, видевшими слишком много горизонтов, был прагматичен до мозга костей, но в глубине его души, под слоем суровой дисциплины, таился неугасимый огонь авантюризма. Его помощник, Сальваторе Монаго, был моложе, его движения были более нервными, а взгляд – более настороженным, но преданность капитану была нерушима, словно скала, о которую разбиваются волны. Остальные матросы – от юнцов, полных безрассудной бравады, до старых морских волков, чьи лица были изборождены морщинами, словно карты пройденных путей, – каждый нес свою историю, свои страхи, свои тайные надежды.
“За Испанию!” – прокричал Диаз, и его голос, усиленный эхом моря, разнесся над толпой провожающих, тех, кто оставался на берегу.
“За Короля и Королеву!” – вторили матросы, их голоса были полны энтузиазма, заглушая тихую грусть расставания.
“За новые земли! За славу!” – добавил Монаго, его голос звучал чуть тише, но с не меньшей искренностью, словно он произносил молитву.
“Сантьяго” отчалил от берега, оставляя за собой суету порта, знакомые лица и привычную жизнь. Направление – Новый Свет, неизведанные земли, где, по слухам, сокрыты не только несметные сокровища, но и чудеса, которые изменят ход истории. Первые дни пути были наполнены той самой морской романтикой, о которой слагали песни и писали баллады. Солнце, словно приветствуя их, ласково грело палубу, ветер, полный свежести океана, наполнял паруса, и команда, позабыв о тяготах предстоящего пути, пела старые песни, рассказывала байки из портовых таверн и наслаждалась этим мигом полной, ничем не омраченной свободы.
“Капитан, – обратился к Диазу один из старых матросов, Педро, чья борода была цвета морской пены, – эти воды кажутся… слишком спокойными. Слишком безмятежными. Не люблю я такую тишину.”
Диаз усмехнулся, поглаживая свою густую, седеющую бороду. “Спокойствие перед бурей, Педро. Таков закон моря. Или, быть может, спокойствие перед чем-то, что мы еще не видели, и что заставит нас забыть о тишине.”
Монаго, стоявший рядом, поднял взгляд на бескрайний, зеркальный океан. “Иногда мне кажется, капитан, что мы плывем по самому краю мира, по той черте, за которой нет ничего, кроме неизвестности.”
“Именно поэтому мы и плывем, Сальваторе, – ответил Диаз, его глаза сверкнули, отражая солнечный блик. – Чтобы увидеть, что находится за этим краем. Чтобы прикоснуться к тому, чего никто до нас не видел.”
С каждым днем корабль углублялся в безмолвную синеву океана. Солнце, казалось, стало еще ярче, воздух – прозрачнее, а ночи – глубже и полны звезд, которые, словно алмазы, рассыпались по черному бархату неба. Матросы начали привыкать к однообразному ритму жизни, к скрипу снастей, к постоянному запаху соли, к бесконечному синему полотну, которое простиралось до самого горизонта, где небо сливалось с водой. Рутина, казалось, поглотила их, но где-то в глубине их сердец, под слоем усталости и привычки, таилось неясное предвкушение чего-то необычного, чего-то, что выходило бы за рамки привычного, за пределы их понимания.
Через восемь дней, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оттенки пурпура, золота и нежного розового, вдали, на горизонте, показался темный силуэт. Сначала он был едва различим, словно мираж, сотканный из морской пены и солнечных лучей, словно призрак, только что поднявшийся из морских глубин. Но по мере приближения, силуэт обретал четкость, превращаясь в очертания суши, в материк, которого не должно было быть.