Димитрио Коса – Антология Ужаса 15 (страница 4)

“Земля! Земля!” – крик молодого матроса, Хуана, чьи глаза горели юношеским задором, сорвался с его губ, словно стрела, пронзившая вечернюю тишину.

Радостные, почти истерические возгласы прокатились по палубе. Люди, забыв об усталости и похмелье, бросились к бортам, пытаясь разглядеть неведомую землю. Слова “неведомая” и “невиданная” звучали в воздухе, как заклинание, как обещание чего-то большего, чем они могли себе представить.

“Что это за остров, капитан?” – спросил Монаго, его голос звучал с оттенком благоговения, смешанного с едва уловимой тревогой.

Диаз, прищурившись, вгляделся вдаль, его пальцы машинально поглаживали эфес шпаги. “Никаких карт, никаких легенд не предвещало его существование, Сальваторе. Это… новое открытие. Это то, ради чего мы сюда плыли.”

Корабль, “Сантьяго”, медленно, словно в уважении, приближался к берегу. Остров был покрыт густой, изумрудной растительностью, настолько пышной, что казалось, она дышит сама по себе. Деревья склонялись к бирюзовой воде, словно приветствуя незваных гостей. Воздух, смешиваясь с соленым морским бризом, приносил с собой незнакомые, сладковатые ароматы. Ароматы, которые никто из них раньше не ощущал, ароматы, которые одновременно манили и отталкивали.

Высадка прошла без особых проблем, словно остров сам приглашал их. Пляж был устлан мелким, белоснежным песком, а за ним, словно стена, возвышался тропический рай. Вода была кристально чистой, настолько, что можно было видеть дно, усыпанное ракушками невиданной красоты. И в этой воде плавали рыбы самых невероятных, невиданных цветов, словно ожившие драгоценности. На берегу, среди ракушек, лежали фрукты, непохожие ни на что, виденное прежде. Яркие, словно драгоценные камни, они источали манящий, медовый аромат, обещающий наслаждение и неведомые вкусы.

“Смотрите!” – воскликнул Педро, поднимая с земли фрукт, похожий на оранжевую грушу, но с переливающейся, словно чешуя дракона, кожицей. – “Что это за чудо? Я никогда не видел ничего подобного!”

Изучение острова началось с безудержным энтузиазмом, который, казалось, смог развеять все страхи и сомнения. Вскоре они обнаружили существ, которые вызвали еще больший восторг и удивление, граничащее с неверием. Маленькие, похожие на крыс существа, но с оперением, как у экзотических птиц, издавали мелодичные трели, словно играли на крошечных флейтах, их песни были настолько чисты и прекрасны, что казалось, сама природа ожила. На ветвях деревьев мелькали серебристые существа, чья шерсть отливала лунным светом, и их большие, печальные глаза, казалось, отражали не звезды, а вселенскую мудрость.

“Невероятно!” – шептал Монаго, наблюдая за серебристым зверьком, который с любопытством смотрел на них. – “Это словно… сны, ожившие наяву. Неужели это и есть те земли, о которых говорилось в пророчествах?”

Два самых любопытных и, как им показалось, наименее опасных существа – одно из летающих, с радужным оперением, чьи песни завораживали и успокаивали, и одно из серебристых, с большими, печальными глазами, излучающее неземное спокойствие – были пойманы. С трудом, но моряки сумели загнать их в крепкие клетки, которые, к счастью, взяли с собой на всякий случай. Предвкушение славы и богатства, которое они принесут в Испанию, возбуждало их воображение, затмевая все остальные мысли, все опасения.

“Мы станем героями!” – восклицал Хуан, с восторгом глядя на пойманное существо, которое тихо сидело в клетке, словно статуэтка. – “Король и королева будут восхищены! Мы принесем им такие диковинки, каких еще не видел свет!”

Вечер на острове был пропитан ароматом экзотических фруктов, чей медовый вкус казался истинным наслаждением, и пьянящим запахом только что открытого, крепкого вина, которое они нашли в своих запасах. Празднование “удачной вылазки” началось с невиданным размахом, который, казалось, мог сотрясти сам остров. Ром лился рекой, заглушая трезвые мысли и любые остатки опасений. Моряки, Диаз и Монаго, напились до беспамятства, их смех и песни, которые казались неуместными в этой дикой, нетронутой природе, заглушали даже шум прибоя. Истории о будущих богатствах, о триумфальном возвращении домой героями, о восхищении всей Испании – все это смешивалось в бурном, пьяном гуле, который, казалось, мог привлечь внимание всего мира. Никто из них, в своем пьяном угаре, не заметил, как тени на острове стали длиннее, чем должны были быть, и как тишина, последовавшая за их бурным весельем, стала неестественно зловещей, словно сам остров затаил дыхание.

Утро пришло без привычного пробуждения. Не было ни криков чаек, которые должны были приветствовать новый день, ни мерного плеска волн, привычно обнимающих корпус корабля, ни скрипа палубных досок, что служил им будильником. Вместо этого – оглушающая, неестественная тишина, настолько глубокая, что казалось, она сама по себе обладает весом, давит на грудь, сковывает движения. Солнце, еще не успев полностью подняться над горизонтом, пробивалось сквозь плотную, молочную пелену тумана, окутавшего остров, словно саван, придавая всему нереальный, призрачный вид. Золотые лучи, вместо того чтобы прогонять тьму, лишь размывали очертания, делая мир вокруг зыбким и ненадежным.

Первым, кто начал приходить в себя, был Сальваторе Монаго. Его голова раскалывалась от боли, каждый удар пульса отдавался в висках, словно молот. Во рту был привкус вчерашнего рома – горький, терпкий – и чего-то еще, чего-то затхлого, землистого и тревожного, что заставило его поморщиться. Он попытался вспомнить, что происходило накануне. Праздник, смех, вино, разговоры о несметных богатствах… и потом – темнота, провал, словно кто-то выключил свет в его сознании.

“Капитан?” – прошептал он, его голос был слабым и хриплым. Он огляделся. Капитанская каюта, обычно аккуратная, даже в его присутствии, была перевернута. Бумаги раскиданы, чернильница опрокинута. Диаз, видимо, еще спал, укрывшись одеялом.

С трудом, словно совершая подвиг, Монаго поднялся. Его ноги отказывались слушаться, ноги казались чужими, деревянными. Он побрел к выходу из каюты, намереваясь найти кого-нибудь, кто уже проснулся, кто мог бы помочь ему хотя бы дойти до свежего воздуха. Но палуба была пуста. Матросы, включая Диаза, спали, разбросанные по верхней палубе, словно поваленные бурей, их тела недвижны, лица безмятежны, словно смерть уже забрала их.

“Эй! Подъем! Вставайте!” – крикнул он, стараясь придать своему голосу силу, которую обычно имел, когда отдавал приказы. Но получилось лишь слабое, жалобное хрипение. – “Подъем, черти! Капитан! Педро! Хуан!”

В ответ – лишь редкие, недовольные стоны, словно из глубины ада, и глухое бормотание. Монаго, собрав последние силы, подошел к Диазу, который спал, свернувшись калачиком на своей койке, словно ребенок, ищущий укрытия.

“Капитан! Проснитесь!” – повторил он, на этот раз толкнув его в плечо. Толчок был несильным, но достаточным, чтобы сдвинуть мертвое тело.

Диаз вздрогнул и с трудом открыл глаза. Его взгляд был мутным, лицо искажено похмельем и глубоким, всепоглощающим раздражением. “Чего тебе, черт возьми, Монаго?” – прорычал он, его голос звучал грубо и недовольно. – “Дай мне хоть час покоя!”

“Корабль… наш корабль…” – Монаго запнулся, его голос дрожал, словно он говорил с призраком. – “Его нет. Он исчез.”

Раздражение на лице Диаза мгновенно испарилось, сменившись недоумением, а затем – холодной, леденящей кровь тревогой. “Нет? Что значит ‘нет’? Ты пьян, Сальваторе? Или ты бредишь?”

“Нет, капитан. Я трезв, насколько это возможно после такой ночи. Я… я не вижу его. Он просто… пропал.”

С недоверием, но уже чувствуя, как внутри зарождается ледяной страх, Диаз выбрался из каюты. Монаго, словно тень, следовал за ним, его лицо было бледнее, чем обычно, глаза расширены от ужаса. Они подошли к краю палубы, к тому месту, где еще вчера величественно покачивался их корабль.

И увидели лишь бескрайний, безмятежный океан.

Там, где еще вчера стоял “Сантьяго”, их дом, их крепость, их единственное средство к спасению, теперь простиралась лишь гладь воды, сливающаяся с серой, зловещей пеленой тумана, которая окутывала все вокруг. Ни единого следа. Ни щепки, ни обломка, ни пятнышка краски. Ничего, что могло бы указывать на присутствие их корабля. Он словно растворился, испарился, как дым на ветру.

“Невозможно…” – выдохнул Диаз, его голос звучал глухо, словно из-под земли. Он огляделся, словно ожидая увидеть, что это какая-то глупая, жестокая шутка. Но вокруг была лишь пустота, только море и туман.

“Как… как это могло произойти?” – прошептал Монаго, его глаза расширились от ужаса, словно он видел призрака. – “Погода была ясной. Не было ни ветра, ни шторма. Ни единой тучи. Что могло… что могло погубить целый корабль и разбить его вдребезги, так, чтобы не осталось ничего?”

В этот момент, словно отвечая на его вопрос, словно подтверждая его самые жуткие опасения, море начало выбрасывать на берег свои дары. Обломки. Небольшие, но узнаваемые. Кусок мачты, искореженный, словно пластилин, и покрытый водорослями, которые, казалось, были свидетелями древних катастроф. Обломок борта, с вырванными шпангоутами, словно гигантский зуб, торчащий из воды. Кусок паруса, изодранный в клочья, словно окровавленная тряпка. И среди всего этого, в воде, покачивались клетки. Клетки, из которых были сорваны последние следы прежнего груза – тех самых невиданных животных, что должны были принести им славу.