ДимДимыч Колесников – Ржавое небо (страница 3)

Эхо лёгкая дрожь пробежала по коже. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти детали. Не получалось. Оставалось лишь общее ощущение - покоя, печали и… срочности. И те же слова, часть которых сегодня она услышала из узла, но сказанные иначе, не как констатация, а как предупреждение. И просьба найти Винта. Она столько раз видела этот сон, и столько же раз его утром забывала, но сегодня всё встало на свои места, как будто сложившийся пазл.

Она открыла глаза и уставилась в потолок, по которому ползали тени от пламени. За окном, в ржавом небе, проплыл цепочкой огоньков ночной дозорный дирижабль «Сокол». Его корпус, обтянутый просмоленной парусиной, был едва виден, но гондола, подвешенная снизу, светилась жёлтыми квадратиками иллюминаторов. С борта донёсся приглушённый скрежет лебёдки - проверяли абордажную пушку. Где-то далеко, со стороны Уральских ворот, завыла сирена - то ли авария на паровой магистрали, то ли тревога.

Мир жил. Мир боролся, строил, ломался и чинился. И где-то в его глубинах, в ржавых артериях спящих узлов, что-то тоже просыпалось. Что-то, что говорило о ключах и сборе.

Эхо повернулась на бок, лицом к стене, где висела фотография. Лица родителей были размыты временем, почти нечитаемые.

- Что от меня хотят? - прошептала она в темноту. - Что я должна найти?

Ответом был лишь треск торфа в печке да далёкий гул города.

Она знала, что не уснёт. Значит, нужно действовать. Завтра, после смены на «Ныряльщике», она отправится на окраину. На свалку. В мир ржавого металла, пара и безумных изобретений. Найдет этого Винта. Посмотрит в глаза человеку, который, возможно, так же отмечен прошлым, как и она. И спросит. О ключах. О снах. О голосах в темноте.

Это было безумием. Но сидеть и ждать, пока «ключ соберётся снова», было ещё большим безумием.

Эхо закрыла глаза, уже не пытаясь заснуть, а просто давая телу отдохнуть. Внутри, в мёртвой тишине её черепа, эхом отзывались три слова, превратившиеся в приговор, вопрос и путеводную нить.

Ключ. Собирается. Снова.

А за окном, в бесконечном, ржавом небе Новосибирска, медленно плыли огни дирижаблей, словно искры от гигантской, невидимой кузницы, в которой кто-то уже начал ковать что-то очень важное, и очень страшное.

Глава 2. Винт: Мастерская на краю мира

Если Новосибирск был гигантским, дымящимся организмом, то его окраина, известная как «Ржавое Поле», представляла собой открытую, разлагающуюся рану. Здесь заканчивались мостовые и начинались бескрайние площади, усеянные не трупами, а скелетами. Скелетами машин, зданий, наследия ушедшей эпохи. Сюда свозили всё, что не смогли переработать или не посмели уничтожить после Падения системы: оплавленные остова беспилотных летательных аппаратов, груды искорёженного бетона с торчащей арматурой, горы разобранных серверных хранилищ, похожих на стеллажи гигантской библиотеки, с которой выгребли все книги. И над всем этим - вечный, сладковато-металлический запах ржавчины, машинного масла и тления.

И почти в центре этого царства распада, как паук в центре паутины из металлолома, стояла мастерская Винта. Точнее, то, что он так гордо называл. На самом деле это был гибрид ангара, свалки, обсерватории и сумасшедшего дома. Каркас составляли рёбра старого модульного ангара, некогда принадлежавшего Системе. Полупрозрачная обшивка из солнечных панелей, некогда покрывавшая большинство строений на поверхности, давно истлела и была заменена лоскутным одеялом из листового железа, медных панелей, вывесок и даже частями от подвижного состава подземного метро. Всё это скреплялось заклёпками, болтами и отчаянной верой в то, что конструкция выдержит следующий ураган.

Виктор Игоревич Краснов, известный всем как Винт, в тот момент висел вверх ногами под брюхом своего нового амбициозного проекта и материально воплощённой идеи фикс - парового шагохода «Скарабей». Аппарат высотой в три метра стоял на шести изогнутых, суставчатых лапах из полированной латуни и кованой стали. Его корпус, сваренный из старого котла и обшитый медными листами, напоминал броню гигантского жука. Из спины торчала короткая труба, сейчас холодная, но готовая в любой момент начать изрыгать клубы белого пара.

- Чёртов жучара, - бормотал Винт, удерживая в зубах осветительную лампу, а своей механической рукой с установленной в палец трещоткой-насадкой на 12, аккуратно поджимал гидравлический ниппель после закачки минерального масла. - Висишь тут, как всемогущий механик, мудрый конструктор и великий изобретатель в одном лице, настраиваешь балансировку гидравлики, а он тебе - раз! - и выдавливает сальник в другом месте, зараза шестилапая.

Его руки были произведением искусства, безумия и отчаяния. Не протезы в обычном понимании, а сложные манипуляторы управляемые через наношлейфы, на стыке технологий кибер-механики и биоинженерии, из латуни, стали, композита с гальвано элементами и сервоприводами, и даже вставками из дуба для красоты. От культей плеч отходили кожаные с металлическими вставками манжеты, к которым крепились латунные «предплечья» - со сложной кибер-механической начинкой, покрытые сверху ажурными решётчатыми узорами. Кисти были пятипалыми, с суставами, повторяющими человеческие, покрытыми вставками полированного дуба и металла. Внутри, если прислушаться, были слышны тихие, ритмичные щелчки механизмов, слабое гудение сервомоторов, спрятанных в «запястьях». Пальцы заканчивались не ногтями, а универсальными головками-переходниками, куда легко со щелчком устанавливались: плоская отвёртка, крестовая, гаечный ключ, зажимы, тонкий щуп для точной работы, или множество других насадок придуманных им для любых задач. Сейчас на правой руке была установлена насадка с трещоткой.

Он закончил затягивать ниппель, выплюнул лампу (предварительно отключив её) и спрыгнув с трёхметровой высоты, ловко перекатился, чтобы сесть на пол, скрестив в свои механические ноги с характерным поскрипывающим звуком. Винт был худощавым, жилистым мужчиной лет тридцати, с лицом, которое могло бы быть привлекательным, если бы не вечная сажа в морщинках вокруг глаз и не одержимый блеск в этих самых глазах, цвета старой меди. Волосы, когда-то тёмные, теперь были выгоревшими и торчали во все стороны, как всклокоченное гнездо. На нём были промасленные кожаные штаны, заляпанная окалиной рубаха с закатанными рукавами и кожаный пояс ля инструментов, усеянный кармашками со всем необходимым.

Мастерская гудела, как улей. В углу шипел и булькал самодельный паровой котёл «Малыш», питающий энергией несколько станков: токарный с приводом от паровой турбинки, сверлильный с гибким валом и даже небольшой штамповочный пресс. Воздух был наполнен звуками: стук молотков, визг пилы по металлу, шипение пара, щелчки реле в экспериментальных схемах. Повсюду, на полках, верстаках, просто на полу, лежали, стояли и висели артефакты старого и нового мира: груды шестерёнок разного калибра, мотки медной проволоки, стеклянные колбы с разноцветными жидкостями, старые циферблаты от приборов, кипы чертежей, покрытых стрелками и пометками. И среди всего этого - работающие устройства: маленький паровой органчик, игравший хриплую мелодию; механический паук размером с ладонь, перебирающий лапками на столе; ряд гальванических элементов в банках с кислотой, от которых шли провода к мигающим лампочкам.

Но главным проектом, сердцем мастерской, был не «Скарабей». На центральном верстаке, под стеклянным колпаком, спаянным из старых иллюминаторов, стоял «Переводчик».

Устройство было размером с чемодан и представляло собой хаотичное, на первый взгляд, нагромождение деталей. Основа - несколько сохранившихся чудом серверных блоков, лишённых корпусов, с рядами мерцающих лампочек-индикаторов, каждая размером с булавочную головку. К ним были присоединены самодельные платы с микро контроллерами и с реле, щёлкающими, как сумасшедшие цикады. В центре располагался собранный элемент - спиральная антенна из медной трубки, внутри которой с едва слышным пощелкиванием перемещались намагниченные шарики. Всё это было опутано проводами в разноцветной изоляции и подключено к ряду цилиндрических гальванических батарей, стоящих в деревянном ящике с предупреждающей надписью «Не пить!». От «Переводчика» тянулся толстый оптоволоконный кабель, который, в свою очередь, был воткнут в странный гибридный разъём, соединённый с… человеческим позвоночником в стеклянной колбе с консервирующей жидкостью. Находка с одной из самых глубоких свалок. Винт был уверен, что этот «интерфейс» когда-то служил для прямой нейронной связи с Системой. Теперь он был ключевым компонентом приёмки сигнала и для расшифровки «шёпота».

«Переводчик» был тих. Его лампочки мигали в спокойном, режимном ритме, фиксируя лишь фоновый электромагнитный шум «Ржавого поля». Винт подошёл к нему, его механические пальцы с лёгким цок-цок пробежали по регуляторам - крутилкам от допотопных музейных радиоприёмников.

- И чего ты молчишь, а? - обратился он к устройству. - Прадед писал, что узлы должны болтать без умолку. Передавать служебные пакеты, статусы, ерунду какую-то. А они… спят. Как будто ждут команды на пробуждение.

Мысль заставила его поморщиться. Он отвернулся от «Переводчика» и подошёл к закопчённому камину, сложенному из старых кирпичей. На каминной полке, среди разнокалиберных гаек и обгоревших свечей, стояла единственная относительно чистая вещь - старая, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте. На обложке вытиснены инициалы: «И.С.К.». Игорь Семёнович Краснов. Его прадед.