Дилноза Набихан – Предатель. Не твой сын (страница 15)

По его рукам, которые срывают пуговицы на рубашке, грубо сжимают мои груди, играя с моими сосками, которые напряглись, словно бутоны и просятся в его губы.

— Руки, — рявкнул он, его голос слышалось напряжение.

Я качнулась перед его членом, вызвав у Давида сдержанный стон, и сжала пальцы, отпустив его голову, и послушно опустила руки вдоль тела.

Сняв с меня испорченную рубашку, он повернул меня лицом к себе. Не сводя с меня темного взгляда, Давид снял с меня брюки — его движения были уверенными, но в глазах читалось что-то большее, чем просто желание.

И вот, наконец, оставшись только в растянутом бюстгальтере для кормящих и хлопковых трусиках, я вдруг ощутила неловкость и попыталась прикрыться, но он мягко остановил меня.

— Ты великолепная, Дилара. Тебе нечего стыдиться, — сказал он, проводя костяшками пальцев по моим ключицам, медленно ведя вниз, к грудям.

Его голос стал тише, почти нежным. Давид приподнял меня и посадил на стол. Моя задница оказывается на краю, ноги свисают, и Давид бедрами разводит мои колени широко для себя.

— Давид.

— Мне нужно попробовать тебя на вкус.

Его голос тверд. Он не смотрит на меня, вся его внимания сконцентрировано на моем киске. На мокрое пятно между моих ног.

Мой желудок сжимается, когда грубые пальцы Давида скользят под мои трусики. Знакомое ощущение охватывает меня, когда его пальцы оказываются во мне. Бедра приподнимаются сами по себе, пытаясь хоть как-то получить трение.

— Блядь.

Давид опускается передо мой на колени. Его лицо оказался на одном уровне перед моей раскрытой киской, с его пальцами внутри.

— Подними попку, — велит он, и когда я подчиняюсь его приказу, он снимает с меня трусики.

Он подносит палец, что был во мне, и облизывает. И при этом издает довольные звуки.

— Я собираюсь трахнуть эту киску сначала языком, чтобы ты могла кончить мне на лицо, — черты его лица жестче, когда он смотрит мне в лицо. — Я хочу, чтобы ты задушила меня своей киской, чтобы потом я мог трахнуть её своим большим членом.

Его грязные слова творят со мной что-то странное: внутри всё сжимается и горит одновременно. Я чувствую пустоту, когда моя киска сжимается вокруг пустоты.

Наблюдая за тем, как его рот опускается на меня. Как он забрасывает мою ногу к себе на плечо. Задыхаюсь, когда чувствую, как его влажный язык проникает между половых губ, направляясь прямо к клитору. У меня вырывается стон, и я не могу сдержаться.

Язык Давида продолжает исследовать меня и опускается ниже. Он вводит в меня свой язык и указательный палец. Ощущение полноты распирает меня, и я хватаю его за голову. Сжимая в руках его волосы, насаживаясь на его язык и пальцы.

— О, Боже… Боже… Господи, — словно в бреду, повторяю имя Бога.

Он вводит и выводит из меня пальцы, языком обводит мой клитор, оставляет укусы на моих бедрах. Он трахает меня своим языком. Мои бедра двигаются в такт с ним. Я больше не контролирую свое тело. Это все он.

Двумя руками он раскрывает меня широко, большим пальцем он давит на мой анус, а языком вырывается в киску. Ощущение так много, они переполняют меня. Чувствую, как в животе все закручивается в тугую спираль. Он доводит меня до исступления. Я не могу. Это уже слишком.

Глава 24. Давид

Этим вечером я планирую оставить Дилару себя, уставшей от оргазмов, которые я дарю ей. Чтобы она неделю не могла ходить, не вспомнив о том, как брала мой член, как хорошая девочка. Я собираюсь наполнить её своим семенем, чтобы они стекали по её бедрам.

Я поднимаю её на руки, и переношу в свою комнату.

Комната встречает нас привычной пустотой.

Ничего лишнего — большая кровать, белое постельное бельё, аккуратно заправленное, будто здесь никто не спит. На тумбочке — только часы и бутылка воды. Ни фотографий, ни книг, ни следов жизни.

Я не собирался оставаться здесь надолго, поэтому не приносил ничего своего.

Белые стены, холодный свет, ровные линии — всё временно. Даже я сам.

Медленно опускаю свою ношу на центр кровати. На Диларе только бюстгальтер, а внизу она обнажена. Между ног завитка темных волос, скрывают её мокрую киску от моих глаз. Но я и так знаю, какая она розовая, мокрая и вкусная.

Завожу руку ей на спину, и снимаю последний предмет одежды. Бросаю в угол, пока сам залипаю на пышные груди. Они немного увеличились, а соски стали темно-коричневыми.

Поднимаю руку и сжимаю её грудь. На соске выступает капля чего-то белого — кажется, это молоко. С минуту зачарованно смотрю, как ещё молоко вытекает из её груди, оставляют след на её шелковистой коже.

— Давид…

В её голосе — мольба, смущение.

Я не думаю, опускаю голову, и ловлю языком следующую каплю. Дилара издает гортанный стон. Её пальцы вплетается в мои волосы, ноготки царапает кожу головы. Я щиплю, кусаю её за грудь, наказывая и поощряя. Упираюсь предплечьями над ней, толкаюсь членом в её жар.

Пока она вся обнаженная лежит подо мной, в моих руках, я даже рубашку не снял.

— Я хочу коснуться тебя, — шепчет она, дрожащими пальцами возиться с пуговицами.

С хлопком отпускаю её грудь. Поднимаюсь и быстро избавляюсь от всей одежды. Последним летит мои носки. И вот я, стою перед ней обнаженный, член стоя аплодирует ей.

Мне нужно оказаться в ней. Хочу, чтобы её тугая киска задушила мой член.

Я беру себя в руку, сжимаю крепко, а другой рукой развожу её бедра широко. Направляю себя к её мокрой киске. Хочу вонзиться в неё, брать её жестоко.

— Подожди, — Дилара упирается рукой в мой живот, приподнимается, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Что? Что-то не так?

— Защита, — я хмурюсь, не понимая её. Раньше мы могли трахаться и без защиты, в чем сейчас проблема?

Думаю, мое замешательство очевидно, когда она отвечает на мои невысказанные вопросы.

— Больше не собираюсь рисковать тем, что могу забеременеть от тебя.

Её слова обрушиваются на меня, как ведро ледяной воды. На секунду перестаю дышать. Всё внутри сжимается, будто кто-то сжал сердце кулаком. Забеременеть от меня — значит, она думала об этом. Боялась этого. Боялась меня.

Холод проходит по позвоночнику, как разряд тока. Хочу что-то сказать, оправдаться, но слова застревают в горле. Почему от других она не боялась? Почему только я — риск? Что я сделал, чтобы стать для неё страхом?

— Дилара, — мой голос полон боли.

Она качает головой, словно не позволяет себе быть мягкой.

Сексуальное напряжение, витавшее между нами минуту назад, растворилось, как дым.

— Я сказала! — я больше не собираюсь рисковать беременностью!

Чертыхнувшись, я встаю с неё.

— У меня нет презерватива, — руками прохожусь по волосам. Хочется их рвать. — Я не думал… я не ношу с собой их… — Снова чертыхаюсь. Зачем объясняюсь, если она всё равно мне не поверит?

— У меня есть, — она поднимает на мне свои глаза. Обнаженная, мокрая и жаждущая меня.

Я не спрашиваю, откуда у неё презерватив. Почему она носит их с собой. Планировала ли она использовать их сегодня со мной или были ли у неё другие планы. Мне всё это не интересно.

Должно быть.

Я отключаю ненужные мысли, отсекаю их. Дилара говорит, где искать, и вернувшись с презервативом, я быстро надеваю его. Не позволяю себе больше думать. Подтягиваю Дилару к краю кровати, устраиваюсь у изножья кровати — и вырываюсь в неё одним стремительным толчком.

И я словно наказываю нас обоих. Мои толчки жёсткие, быстрые, будто в них вся злость и боль, что копились между нами. Одной рукой крепко сжимаю её бёдра, другой вплетаюсь в волосы, заставляя её запрокинуть голову. Вгрызаюсь в её губы, кусаю, целую. Движения моего языка сливаются с ритмом бёдер — мы одно целое, одно безумие.

Хочу только одного — поглотить её всю, без остатка. Не могу насытиться.

Сжимаю пальцы на её теле, но мне всё мало. Целую — но этого мало. Дышу — и задыхаюсь, когда трахаю её, пока я в неё. И мне всё равно мало.

Обезумел ли я? Безумен ли я в своей страсти? Пугаю ли я её?

Может быть. И, если честно, мне всё равно.

Я жил без неё всё эти два года, мечтая хотя бы мельком увидеть. Мечтая, чтобы она появилась в моей жизни. А когда появилась, мечтал, чтобы она просто улыбнулась мне. А потом захотел большего. Всё большего. И это пугает. Это не я. Я не был таким. Рядом с ней я другой. И этот другой пугает меня.

Я уже не я. Я — кто-то новый, чужой, но будто настоящий. Это как если бы я наконец вернулся домой.

И в этот момент молнией пронзает мысль — она мой дом.