Дилноза Набихан – Предатель. Не твой сын (страница 12)

Боль, которую он мне причинил тогда.

И приходится сдерживать слёзы, которые даже спустя время не иссякли.

Ведь сердце упрямо не слушает доводы разума.

Краем глаза вижу его руки, крепко сжимающие руль — костяшки пальцев побелели от напряжения. Желваки на скулах ходят ходуном, будто он изо всех сил сдерживается, чтобы что?

— Мы можем сидеть здесь часами, пока ты не скажешь свой адрес, — несмотря на напряжение в его теле и злость, голос звучал спокойно, чуть хрипловато, с оттенком грубости. — Мне нечего терять.

Мне кажется или в этих словах был какой-то подтекст?

Я знала этот тон. Он никогда не повышал голос, когда что-то решал для себя. И если говорил так — спорить было бесполезно. Он мог просидеть хоть всю ночь, глядя прямо перед собой, и ждать, пока я сдамся.

Снаружи моросил дождь, стекло медленно покрывалось мутной пеленой. Я могла бы выскочить из машины, пойти пешком, но его рука оказалась на рычаге передач, слишком близко к моему колену, словно напоминая: не думай даже об этом.

Я отвела взгляд.

Выхода действительно не было.

Если я была упрямой, то Давид умел переплюнуть меня в этом. Если бы не его упорство и упрямство, он бы не достиг бы таких высот.

Когда я, наконец, сдалась и назвала ему свой адрес — он лишь кивнул.

Дорога до моего дома прошла в молчании, нарушаемая только дождем и стуком капель по крыше. Я не спешила ее прервать, не пыталась что-то сказать — слишком устала даже для слов.

Мне нечего было ему сказать.

Я больше не собиралась унижаться и пытаться что-либо ему объяснять.

Глава 19. Дилара

— Кажется, и сегодня обещает дождь, — сказала Наталья Михайловна.

И тут, словно по команде, небо разверзлось, и дождь хлынул, как из ведра. Словно вырезанная сцена из фильмов: в небо сгустились тучи, а тяжелые капли стучали по кухонному окну, нарушая тишину в доме.

Максим заснул только недавно, и я устала. Сегодня он был очень неспокойным, все время плакал, и капризничал. От ужина отказался, требуя чтобы я взяла его на руки. Такого с нами еще не было. Я не знаю, что с ним.

И теперь, сидя на кухне и держа чашку горячего чая, я смотрела в окно и думала.

Прошло две недели с той самой неожиданной встречи с прошлым. И с тех пор я ни разу больше не видела его. Хоть я боялась, что он снова появится в моей жизни и будет пытаться что-то изменить, теперь, когда реальность стала кристально ясной, это не принесло мне облегчение. Наоборот.

Мои мысли стали дольше задерживаться на нем, а движения рассеянными, как и мысли в моей голове. Со своим появлением, Гордеев внес в мою жизнь хаос и беспорядок, клубок сомнении и страха, росток надежды и ненависти.

Как один человек может вызывать столько чувств у другого?

— Что-то в последнее время ты стала рассеянной, — сказала женщина, вырвав меня из раздумий.

Я моргнула, подняла голову от чашки, и виновата улыбнулась.

— Работы стало больше, устаю, наверное, — солгала. Это даже не было ложью. Отчасти.

— Знаешь, жизнь, она как дорога, — сказала тихо Наталья Михайловна, крутя ложечку в чашке. — Иногда грязь, ямы, ливень по голове. Но остановишься — и завязнешь. А идёшь — и дорога сама выводит.

Я внимательно слушаю старушку. Есть что-то такое в этой женщине. Она ничего открыто не говорит, если ты сама не попросишь, и в душу лишний раз не лезет. Не сыплет дурацкими советами, не строит из себя умную. Но я вижу — понимает, больше чем показывает.

А Наталья Михайловна, пусть и женщина из старой закалки, но мудрая. На первый взгляд может показаться, что она суровая, даже жесткая женщина, как те женщины, которых показывают по телевизору или о которых рассказывают в старых историях. Но стоит — и доброта прячется в её усталых глазах.

С тех пор, как я живу у неё, она ни разу не спросила меня, кто отец Максима. Где он, почему мы не вместе, как другие. Нет, она не из деликатности молчит. Просто понимает: я сама всё расскажу, когда буду готова.

И даже сейчас эта милая старушка дала понять, что знает больше, чем кажется.

— Иногда мне кажется, что я давно свернула не туда и тону в этом болоте. Завязла. И ничто не способно меня оттуда вывести. Или… никто, — тихо сказала я, глядя в её добрые глаза.

— Знаешь, — старушка чуть усмехнулась, — мне тоже казалось, что я в жизни однажды увязла по уши. А потом поняла: никто не обязан вытаскивать тебя из болота. Это ты сама должна шагнуть. Но поверь, силы у тебя хватит. Я это вижу.

Слова старушки что-то тронули в глубине моей души, почти мертвой от отчаяния. Может, она права, и я не должна сдаваться. Я не одна. У меня есть сын. И он — мой смысл жизнь.

Но почему же эта мысль отдается горечью? Почему душа не соглашается? Будто в этой картине чего-то не хватает.

Хватает! У тебя есть сын. И Максим — это главное!

Я поморщилась, словно от зубной боли. Не хотелось больше развивать ни эту мысль, ни эту тему.

— Просто дай себя шанс быть счастливой. Счастья — это не только дом, работа, и Максим. Твой сын, безусловно, его часть. Но когда он вырастит и создаст свою семью, ты останешься одна.

Я отшатнулась, словно её слова касались не далекого будущего, а уже моего завтрашнего дня. Будто они описывали не события лет через двадцать, а то, что может настигнуть меня вот-вот.

Но страшно было не это. Страшно было то, что в её словах звучала правда. Голая, болезненная, обжигающая.

— Я тебя не пугаю, милая, — её рука мягко накрыла мою на столе. — Я просто хочу донести до тебя, как важно быть счастливой здесь и сейчас. — Она перевела взгляд в сторону двери, за которой спал мой сын. — Счастливая мать — счастливый ребёнок.

Между нами повисла тишина, пока я переваривала её слова. Взгляд, как и мои мысли, ушли в сторону сына и… его отца.

Ночь текла, как нескончаемый дождь. А утром, когда дождь все еще стучал по подоконнику, я проснулась с тяжёлой головой и пустотой внутри. Ответа так и не было.

Глава 20

— Он снова здесь!

Кира усмехается, бросая в рот арахис, и поддевая меня плечом. Я не обращаю на неё внимания, так же, как на то, что Гордеев уже неделю обивает порог ресторана, где я работаю.

Девчонки косятся в мою сторону, и шепчутся между собой. Всем интересно, чем закончится эта история. Но больше всего их интересует, как мы с Гордеевым знакомы. Столичный бизнесмен и обычная посудомойщица.

— Упертый мужик, — рассуждает Кира, игнорируя моё молчание. — Может, поговоришь с ним разок? Ну жалко мужика, честно. Вот если бы он приударил за мной, я бы ему дала, — смеётся. Я морщусь словно от зубной боли.

Шум посуды, звон бокалов, запах жареного мяса — всё сливались в гул, отдававшийся в ушах и усиливавший головную боль за глазом.

— Я ему и так, и сяк, но он даже глазом не дёрнул, — вздыхает она. — А эта мымра рядом с ним… — я приостанавливаюсь, когда она упоминает его помощницу, Галину. — Она всех глазами испепеляет, словно он её собственность! — Кира фыркает.

— Подай мне грязные тарелки вон там, — прошу я её, прерывая её монолог. У меня совсем нет сил слушать.

— С тобой неинтересно, — Кира надувает губы, но не успевает обидеться, как её окликают, и она уходит.

Наконец, я остаюсь одна со своими мыслями, и никто не гудит над головой. Но тишина оказывается тяжелее любого шума. Даже сквозь стены и расстояния Давид всё равно находит способ быть рядом.

В моих мыслях.

Во мне.

Рядом.

Будто дышит мне в затылок.

Он, как призрак. Как тень, от которой невозможно избавиться.

Я тряхнула головой, словно могла вытряхнуть его из себя, как лишнюю мысль. Но от тени не убежишь. Так же, как и от мысли о Давида.

Я убираю пряди волос за ухо, выходя из ресторана. На улице, как обычно, холодно, но сегодня дождя нет, и это немного радует. Зато есть он — Давид.

Я останавливаюсь, замечая его: прислонившегося к машине, со скрещенными руками на груди, и глубоко задумавшегося о чем-то.

Я рассматриваю его внимательно. Брови сведены вместе, будто мысли, которые роятся у него в голове, слишком тяжелы и давят на него. Трехдневная щетина, которая лишь подчеркивает его красоту, и эти губы, которые притягивают мой взгляд.

Я вздыхаю, крепче сжимаю сумку и делаю шаг.

Я вовсе не собиралась подходит к нему, хотела просто мимо пройти. Но ноги жили своей жизнью — вели меня именно к нему. Я не знаю, что собиралась сказать, да это и не было важно.

Услышав мои шаги, Давид поднял голову, и наши взгляды с ним пересеклись. Он будто подобрался, тут же выпрямился, отстранившись от машины, и опустив руки вдоль тела.