Дикон Шерола – Последний рубеж (страница 71)

Но мысли Лескова были заняты не судьбами людей, не «ликвидаторами» и даже не телепортом. Его мир сузился до нескольких имен, которые являлись для него самыми важными. В какой-то момент Дмитрий не выдержал и, прервав Ханса, попросил его разыскать местонахождение Эрики Воронцовой. Хотя вряд ли это можно было назвать просьбой. В то мгновение глаза Барона окрасились медным, и «энергетик», подавшись его воле, равнодушно произнес то, что любой нормальный человек не посмел бы заявить подобным тоном.

— Она мертва, — сухо произнес Ханс, глядя Лескову прямо в глаза. — В лабораторном секторе произошел взрыв, и ее завалило. Она погибла одной из первых.

Ханс говорил тихо, но эти слова стали для Дмитрия сродни раскату грома. Лесков невольно отшатнулся, и в его глазах отчетливо отразилось недоверие. Как в то страшное утро, когда Иван сообщил ему о гибели Олега, а он, Дима, с мольбой ждал, когда друг наконец признается, что разыграл его. Слова Ханса казались какой-то жестокой насмешкой. Эрика попросту не могла погибнуть — она не была солдатом, защищавшим станцию, не была какой-то важной правительственной фигурой. Всего лишь хрупкая девушка, которую Дима любил и которую поклялся оберегать.

Но Ханс не мог ошибаться. Этот «энергетик» считывал информацию лучше самого Вайнштейна, и недоверие в сердце Лескова быстро сменилось оглушительной пустотой. Из него словно вырвали частицу чего-то светлого, что прежде заставляло его подниматься с постели и бороться дальше. В груди не осталось ничего, кроме зияющей бездной дыры. Его город пал, забрав с собой последнюю надежду на победу и самого близкого человека, без которого эта самая победа больше не имела значения.

— Дмитри, Ханс не может знать на сто процентов, — Кристоф все же не выдержал и попытался прервать эту страшную паузу. Пускай он и Лесков не всегда ладили, но видеть Дмитрия в таком состоянии, Шульц уж точно не хотел. Однако дослушивать русский уже не стал. Все еще оглушенный жутким известием, он уже не осмелился узнать участь остальных своих друзей. Ему нужно было немного времени, чтобы пережить услышанное. Хотя бы длиной в этот коридор.

— Я же говорил, что в ближайшее время атакуют Санкт-Петербург, — тихо произнес Жак, не сводя встревоженного взгляда с тела Марка. — Говорил же, что спокойнее оставаться в уже «вычищенном» Париже…

— Заткнись, — грубо прервал его Матэо. — Ханс…

В этот момент его голос предательски дрогнул. Все то время, пока он слушал разговор «энергетика» с Лесковым, испанца не покидала мысль о Веронике. Именно он, Матэо, притащил девушку за собой в Петербург в надежде, что отсюда ему будет проще поквитаться с «процветающими» за убийство его семьи. Но вместо долгожданной мести мужчина вдруг осознал, что скорее всего утратил последнего близкого ему человека.

— Ханс, — испанец снова повторил имя немца, после чего, набравшись мужества, задал волнующий его вопрос.

— Я чувствую ее присутствие, — неуверенно отозвался парень, прислушиваясь к энергетике девушки. — Она успела спрятаться. На ней был лихтин…

— Да! — воскликнул испанец. — Да, всё верно! На ней действительно был лихтин! Я велел ей не снимать костюм, чтобы в случае чего не пришлось тратить время на переодевания. Ты… ты, главное, скажи мне, что она в порядке. Где я могу найти ее?

— Я… не чувствую энергетики боли… Только страх… Она очень напугана. Сейчас она снаружи, вместе с остальными выжившими… Когда «ликвидаторы» пришли зачищать здание, она успела спрятаться и не двигалась до тех пор, пока звуки войны не утихли.

— Gracias a Dios! — с облегчением вырвалось у Матэо. Его ладонь непроизвольно накрыла зону между ключицами, где под лихтином покоился крест, после чего, больше не проронив ни слова, мужчина оставил своих спутников. Он знал, что там, снаружи, творится безумие, порожденное войной, и надо быть последним мерзавцем, чтобы в такой момент чувствовать себя счастливым. И все же он не мог противиться охватившим его чувствам: мысль о том, что Вероника жива, грела его гораздо сильнее, чем все его деньги, нажитые под прозвищем Фалько.

Тем временем Лесков миновал уничтоженный жилой сектор. Разрушенные стены домов обступали его со всех сторон, трупы усеивали землю, кругом валялись сломанные роботы. Люди выли от горя, склонившись над телами своих близких, и этот плач тупой болью отражался в груди Дмитрия. Он шел, как в тумане, не замечая, как кто-то окликивает его по имени, желая обратиться за помощью или о чем-то спросить. Все больше людей устремляли на него свои заплаканные глаза, надеясь, что полукровка, входивший в совет Спасской, что-то скажет им, хоть как-то утешит. Ведь именно он, Лесков, говорил, что у них есть шанс дать отпор «процветающим». Почему же сейчас он молчит?

— Ты оставил нас без защиты! — донесся до Дмитрия отчаянный женский крик. — Увел с собой полукровок и бросил нас одних! Ты нарочно сбежал!

Однако это обвинение быстро потонуло в гуле других обращений.

— Дмитрий, что нам теперь делать? — теперь это был тихий умоляющий голос пожилого мужчины. — Госпиталь уничтожен, а мой сын ранен. Врач сказал, что лекарств почти не осталось. А ему больно, безумно больно!

— Где мы теперь будем жить? Мой дом разрушен, а у меня — маленький ребенок, — Лесков перевел невидящий взгляд на заплаканную девушку, которая прижимала к груди испуганную двухлетнюю девочку.

— Дмитрий, к моему мужу никто из врачей до сих пор не подошел. Помогите ему, он истекает кровью! — теперь Дима почувствовал, как кто-то коснулся его руки, желая задержать, но тут же разжал пальцы, испытывая необъяснимый страх. Сам того не осознавая, Лесков заставлял людей отходить от него, и те послушно пятились назад, испуганно глядя на своего лидера.

Казалось, расстояние до госпиталя никогда не закончится. Этот путь стелился по опустошенным войной территориям, уродливым и больным. Но вот Дима наконец увидел дымящиеся пылью руины когда-то мощного непоколебимого здания. Вся площадь бывшей больницы была наполнена людьми, которые пытались оказать первую помощь раненым, используя вместо бинтов собственную одежду. Эта часть Спасской напоминала кровавую бойню, где валялись изувеченные тела вперемешку с поломанными механическими солдатами «процветающих».

— Лесков! — мужской голос донесся до Дмитрия откуда-то издалека и даже показался ему знакомым. В том состоянии, в котором он сейчас находился, Лесков толком и не понял, кто окликнул его по фамилии. И даже тогда, когда знакомые руки по-родному крепко обняли его, Дима не шевельнулся.

— Кто еще из наших погиб? — тихо спросил он, чувствуя, как внутри него все сжимается. До Димы наконец стало доходить, что рядом с ним находится Иван, но единственное, как он смог отреагировать на его объятия, это слегка сжать ткань куртки на рукаве своего лучшего друга.

«Кто еще?» Этот вопрос неприятно обжег Ивана, словно Лесков знал что-то такое, о чем не было известно ему самому. Тем не менее Бехтерев вкратце рассказал

всё, что знал о состоянии их друзей, упомянул Вику и Адэна, даже Фостера, но произнести имя Эрики у него не поворачивался язык. Почему-то судьба словно нарочно заставляла его сообщать Диме о смерти его близких. Сначала Олег, теперь Воронцова. Когда погиб Койот, Ивану было так больно, что он не подыскивал какие- то подготавливающие фразы — сказал Димке прямо, как на духу. И сейчас должен был сказать, вот только слова никак не желали находиться.

— Послушай, Дим, — наконец произнес он после некоторого тяжелого молчания. — «Ликвидаторы» окружили нас, не давали высунуться до тех пор, пока Лунатик не пришел на помощь. Не знаю, что он сделал, но роботы стали медлительными, как гребаные черепахи… Но к тому времени госпиталь уже несколько раз взорвали. Если бы я только мог выбраться из-под обстрела… Даже до Вики не получалось добраться… В итоге Фостер ей помогал… ▻ не пытаюсь оправдать себя, лишь хочу, чтобы ты знал, как было на самом деле. И почему у меня не получилось вытащить Эрику из здания… Ты же знаешь, я бы никогда…

— Знаю, — еле слышно ответил Дмитрий, глядя куда-то в пол. Его слова и тон, которым он их произнес, прозвучали странно, отчего Бехтереву вдруг показалось, что Лесков говорил не о том, что он в курсе, как велось сражение, а о том, что ему уже известна судьба супруги.

— Нужно, чтобы телекинетики вытащили тела погибших из-под завалов, — продолжил Лесков. — Нельзя оставлять их там… Передай Кристофу, когда увидишь его, ладно? Мы должны похоронить погибших… А мне… мне сейчас нужно побыть одному.

— Тебе известно, что…?

— Ханс сказал мне…

Услышав это, Иван тяжело вздохнул. Ему было больно за своего друга, и он отчаянно пытался найти хоть какие-то слова поддержки. И злился на себя за то, что не обладает таким красноречием, как, например, Рома или Альберт. Эти двое могли утешать целые стадионы, в то время как он, Иван, не мог выдавить из себя ни единого слова. При взгляде на друга, потерянного и опустошенного, все заготовленные фразы куда-то девались, обесценивались и становились попросту пустыми.

— Дим, я правда…

Но Дмитрий лишь едва заметно кивнул, после чего поспешил уйти с площади. Люди все еще пытались обратиться к нему, но, видя, что Лесков не реагирует, беспомощно отступали. Вскоре он скрылся в правительственном здании и заперся в своем кабинете. Здесь, в этих четырех стенах, не было ни разрухи, ни убитых, ни уничтоженных надежд — только собственная боль, которую Дмитрий никому не желал демонстрировать.