Дикон Шерола – На пересечении (страница 46)

А ведь с самого детства Элубио чувствовал себя ничтожным в глазах собственного отца. Вся любовь доставалась его старшему брату, Карэлию, и, наверное, то действительно было заслуженно. Карэлий не относился к красавцам, зато благодаря изворотливому уму уже в семнадцать лет сумел стать смотрителем небольшого городка. Брат умел ловко плести интриги и при этом выходить сухим из воды даже тогда, когда, казалось бы, его разоблачили.

Элубио восхищался им, как восхищались все Кальонь. Карэлий заметно превосходил своих ровесников в учебе и в фехтовании. Он мастерски держался в седле, являлся прекрасным охотником, безупречным танцором и в совершенстве владел несколькими западными языками. Отец гордился им, и никто не сомневался, кто после Дария Кальонь станет смотрителем целого полуострова.

Но судьба пожелала сложиться несколько иначе. Мост обрушился по воле несчастного случая, и виновных в смерти юноши не было. Вот только это не могло успокоить убитых горем родителей. Тело Карэлия, переломанное и окровавленное, внесли в зал в тот момент, когда у Дария проводился совет касательно борьбы с морскими грабителями, которые то и дело разоряли торговые суда.

Увидев тело мертвого сына, Кальонь, прежде слывший гордым и высокомерным, на глазах у всех бросился к нему и, упав на колени, дико закричал. Он рыдал, прижимая Карэлия к себе, выл, точно раненый зверь, словно и не было никого вокруг. Десятки глаз смотрели на убитого горем мужчину, и собравшиеся господа даже не могли испытывать злорадства по отношению к тому, кого так люто ненавидели. Жестокий и кровожадный тиран выглядел таким несчастным и сломленным, что его было даже жаль.

Этот момент впечатался в память Элубио так сильно, словно кто-то выжег его в сознании. Теперь же, сидя в обеденном зале семьи Двельтонь, юноша представлял, что отец наконец-то посмотрит на него иначе. Быть может, этот взгляд будет хоть отдаленно напоминать тот, который Дарий обращал на своего старшего сына.

После смерти Карэлия Элубио не раз вспоминал, как на похоронах отец приблизился к нему и сквозь зубы процедил:

«Лучше бы ты. Небо — свидетель, лучше бы ты!».

Единственной, кто помог юноше не отчаяться окончательно, была его мать. Ее поддержка придавала ему сил, а также пробудила в нем интерес доказать отцу, как сильно он ошибался. Именно поэтому, прислушиваясь сейчас к крикам людей за окном, Элубио отчетливо различал в них похвалу собственного отца. Быть может, гордый Дарий Кальонь хотя бы извинится за ту боль, которую все эти годы причинял своему сыну. Нет, лучше пусть молча обнимет, как когда-то обнимал Карэлия.

Вырвавшись из пелены неприятных воспоминаний, Элубио прислушался к тому, о чем переговариваются Рикид и Баркал. Говорили эти двое на своем иноземном языке, чем обычно немало раздражали юного Кальонь. Однако в этот раз молодой человек не стал их за это упрекать. Радость настолько вскружила ему голову, что, когда в зал наконец ввели господина Двельтонь, Элубио даже не сразу понял, что стражник обращается к нему.

— Ах, Родон, — произнес юноша, смерив бывшего смотрителя города снисходительным взглядом. — Ты плохо выглядишь. Неужто очередная бессонная ночь?

Господин Двельтонь не ответил, но его глаза говорили яснее слов. Мужчина действительно выглядел уставшим. Темные круги, болезненная бледность, сухие губы и очертившиеся морщины добавляли Родону возраста, однако даже это не смогло уничтожить благородную красоту его лица.

При виде этого зарвавшегося юнца, Двельтонь почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он не тешил себя надеждами, ожидая милости со стороны Элубио, но всё же надеялся, что ему удастся хотя бы защитить своих дочерей. Родон всё еще не хотел поверить в то, что Элубио решится приговорить к смертной казни двух невинных девочек.

Однако Родон судил по себе. Утреннее письмо от Дария Кальонь хранило в себе четкое указание — уничтожить всех, кто каким-либо образом может претендовать на власть в захваченном городе.

«Убивая волка, не забудь уничтожить волчат, какими бы хилыми они не выглядели», — писал Дарий.

Требование старшего Кальонь Элубио воспринял с воодушевлением. Он готов был убить кого угодно, если это хоть на шаг приблизит его к отцу. А обстоятельства и впрямь требовали. В своем последнем письме правитель Южных Земель велел угомонить народ любым способом. Даже если для этого придется пожертвовать Родоном Двельтонь. Информацию о том, что среди приближенных бывшего смотрителя полно чернокнижников, правитель юга получит уже после исполнения смертного приговора. И наверняка испытает облегчение, если до сих пор находился не в ладах с совестью или здравым смыслом.

— Лучше скажи мне, что ты собираешься делать с девочками? — тихо произнес Родон. Эти слова дались ему нелегко, но ради своих детей он готов был даже опуститься на колени.

Элубио весело улыбнулся, демонстрируя ряд красивых белых зубов, а затем задумчиво произнес:

— Даже и не знаю, Родон. Учитывая сложившиеся обстоятельства, я должен послужить своему народу, а люди требуют казни всех Двельтонь.

— Ни Найалла, ни тем более Арайа не являются для тебя угрозой, — ответил Родон. Слова Элубио попали в цель, но мужчина изо всех сил пытался это скрыть. — Отпусти их. Если ты хочешь устроить представление на главной площади, у тебя уже есть один актер. Зачем убивать беспомощных девочек? Хочешь править? Так начни правление с милосердия, а не с жестокости. Тебе нужна чья-то жизнь, так забирай мою, но не…

— Замолчи, — насмешливо перебил его Элубио. — Ты разве видишь где-то палатки, весы или торговцев? Я не вижу. Смотрю по сторонам и не вижу. А, значит, мы не на рыночной площади, чтобы устраивать торги. Я — смотритель этого города, мой народ меня поддерживает, а это значит…

В тот же миг Родон дернулся в сторону ненавистного юнца, желая добраться до его горла. Отчаяние и бессильная ярость охватили мужчину настолько, что он уже не задумывался о последствиях. Однако стража всё же успела удержать его на месте.

Рикид и Баркал тихо рассмеялись.

— Какие дурные манеры! — делано ужаснулся Элубио. — Ведьмолюбец покусился на жизнь единственного защитника этого убогого городишки. Народ обязательно должен узнать об этой подлости. Я велю рассказать об этом всем, даже вашему городскому сумасшедшему, который с утра передал мне записку.

«Записку?» — мысленно переспросил Родон. В это самое мгновение Двельтонь почувствовал, как в его сердце вспыхивает призрачная надежда. Конечно, послания полоумного Игши всегда были неразборчивыми, но, быть может, слова, адресованные Элубио, смогут что-то прояснить.

— И что же он мог написать такому человеку, как ты? — с деланым безразличием поинтересовался Родон.

Элубио презрительно усмехнулся:

— То же, что всегда пишут подобные идиоты. Нечто непонятное и бессмысленное. Или, может, ты разгадаешь, что творится в головах твоих ненормальных горожан? Ты же с ним встречался вчера утром. Может, это ты ему посоветовал написать мне записку, или это исключительно его желание?

— Что за записка? — сквозь зубы процедил Родон.

— Цитирую дословно: «Не все трапезы оказываются сытными!». Я полагаю, если этот старик мнит себя предсказателем, то его писанина может означать какую-то угрозу. Я прав?

Господин Двельтонь молчал. Слова Элубио ни на миг не утешили его. Напротив, новая волна отчаяния захлестнула мужчину, и он даже не смог ответить на вопрос ненавистного юнца. Видимо, полоумный Игша предвидел кровавую жатву, которую устроит Кальонь в первые же дни своего правления.

— Отпусти девочек, — тихо повторил Родон. — Пожалуйста!

Элубио задумчиво посмотрел в окно, делая вид, что прислушивается к крикам толпы. Затем весело рассмеялся:

— Чувствую, еще немного, и когда-то гордый Двельтонь скатится до того, что будет ползать у меня в ногах. Даже противно стало. Что ты унижаешься, как какая-то крестьянская мразь? Вам уготовлена смерть, так принимайтн ее с честью. Мой отец никогда бы не стал просить за меня.

— Конечно, — холодно произнес Родон. — Он бы просил за Карэлия.

Услышав эти слова, Элубио резко поднялся с места и, приблизившись к мужчине, изо всей силы ударил его по лицу.

— Заткнись! Заткнись! — закричал юноша. — Что ты вообще знаешь? Ты — единственный сын в семье, поэтому тебя любили уже потому, что ты родился. Еще одно слово, и, клянусь, я убью твоих детей прямо у тебя на глазах. Слышишь меня, Двельтонь? Я не шучу! Я убью их собственными руками.

Родон замолчал, глядя на Элубио, точно на безумца. Из рассеченной ударом губы по подбородку мужчины потекла кровь. И как назло именно в этот момент в зал ввели девочек.

— Отец! — Найалла первой хотела было броситься к Родону, но стражники удержали ее на месте. — Элубио, пожалуйста!

Арайа дрожала всем телом, но глаза ее пылали. Девочка заставляла себя держаться, но кровь на лице отца мигом разрушила ее броню, отчего по щеке юной Двельтонь предательски скатилась слеза.

Зато Элубио, казалось, уже полностью успокоился. Он гразиозно опустился на стул, с насмешкой глядя на обеих девочек. Затем нарочито ласково обратился к Найалле:

— Я получил твою жалкую записку, моя дорогая возлюбленная. И мне ее даже зачитывать стыдно. Неужели семья Двельтонь готова так унижаться, чтобы сохранить свои ничтожные жизни?