Дикон Шерола – На пересечении (страница 4)

— А я думаю, что дело в музыке, которая раздается у нас под окнами. Быть может, одна юная особа вспомнила, что сегодня праздник города, и посчитала нужным поскорее исцелиться, чтобы успеть как раз к торжеству?

— Помилуйте, отец, если бы я могла обладать такими способностями, то давно бы прославилась, как бессмертная богиня. Но, раз вы изволили упомянуть праздник, я не буду лукавить, утверждая, что не желаю посетить вечернее представление. Мне кажется, что я достаточно окрепла…

В тот же миг по губам Родона проскользнула тень улыбки, и он вновь бросил взгляд на шторы, которые наконец перестали предательски колыхаться.

— В этом году праздник должен получиться особенно интересным, — Родон медленно прошелся по комнате и, уже не глядя на дочь, продолжил, — К нам пожаловали Пустынные Джинны… Группа факиров с песчаных земель, которая славится своими огненными представлениями. Говорят, самому юному джинну всего четыре года, но он обладает таким даром, что может с легкостью затмить куда более зрелого колдуна.

— А еще среди них есть девушки! — подхватила Найалла, заметно оживившись. — Дарайа слышала из разговора на рынке, что одна из них родилась в пламени, а ее тело состоит из горящих углей.

— Твоя кормилица слышит так же плохо, как виноградная улитка. В противном случае она бы отвечала на вопросы с первого раза, — усмехнулся Родон. — Или она обладает тем редким слухом, который восприимчив только к глупости?

— Вам не говорили, что вы слишком скептичны для жителя этого городка? — девушка не сдержала озорной улыбки.

Родон улыбнулся в ответ.

— Ты повеселела, значит, действительно идешь на поправку, — произнес он, желая повернуть разговор в нужное ему русло.

— Несомненно, отец! И теперь я буду умолять вас дать мне совет: надеть на вечер белое платье или розовое? К розовому у меня есть подходящие украшения, но белое я еще ни разу не надевала, поэтому склоняюсь выбрать его.

— Полагаю, что белое будет смотреться на вас выгоднее, — добродушно ответил Родон, но внезапно бархатная улыбка сошла с его губ, и в голосе послышалась сталь. — Однако не сегодня, так как этот вечер ты проведешь в постели по той причине, что я опасаюсь, как бы болезнь не вернулась с новой силой.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Найалла резко села на постели, глядя на отца так, словно впервые увидела его, и ее губы несколько раз беззвучно приоткрылись.

— Но… — растерянно она выдохнула, словно обманутый ребенок, которому на праздник подарили пустую коробку. Все возможные аргументы в адрес неправоты отца словно испарились из головы, и девушке потребовалось несколько секунд, чтобы найти хоть какие-нибудь слова.

— Но я же чувствую себя совершенно здоровой! — наконец воскликнула она. — Ради всего святого, не поступайте со мной так! Я ждала этот праздник целый год. Я готовилась к нему.

— И мне очень жаль, что ты захворала в столь неудачное время, — на лице Родона появилось фальшивое сочувствие. — Но я не могу рисковать жизнью своей девочки из-за какого-то праздника, который всегда можно посетить на следующий год.

— О нет, вы ничем не рискуете! Посмотрите на меня, я же… Я могу танцевать неделю напролет, настолько хорошо мне сейчас.

— Найалла, мое решение окончательное и обжалованию не подлежит, — Родон был неумолим. В течение нескольких месяцев он думал, как проучить притворщицу, а сегодня она сама подкинула ему прекрасную идею, которой он, Родон, не мог не воспользоваться.

— Вы не понимаете, отец! Я обещала, что буду на празднике. Я просто обязана на нем появиться! — в отчаянии вскричала Найалла.

— Ты меня услышала, — последовал холодный ответ.

— Нет, не услышала! Это жестоко. Это… Это бессердечно!

В тот же миг девушка разразилась громкими рыданиями. С нарочитым спокойствием отец извлек из кармана платок и положил его на прикроватный столик, не заботясь о том, насколько издевательски выглядел этот жест в глазах дочери. Батистовый лоскуток окончательно вывел Найаллу из себя, и, схватив его, девушка с вызовом швырнула его на пол.

— Я не буду с вами разговаривать тысячу лет! — выкрикнула она, в ярости глядя на отца сквозь пелену слез. Ей хотелось сказать что-то более резкое, связанное с ненавистью или более внушительной угрозой, но ее отец уже вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь. Щелкнул замок, и Найалла уткнулась лицом в подушку, истерично рыдая. Сейчас она даже не могла попросить сестру, чтобы та передала Эристелю вторую записку, теперь уже объясняющую, почему Найалла попросила его прийти на праздник, и при этом не явилась сама. Несчастная пленница считала, что появление лекаря на главной площади станет доказательством того, что их чувства взаимны. И, если отец будет препятствовать их любви, они попросту сбегут вместе.

IV

Новая мебель, появившаяся в кабинете господина Двельтонь, была собрана из светлых пород древесины, отчего комната моментально утратила свою прежнюю мрачность. Солнце наконец облюбовало это помещение, и Родону на миг показалось, что теперь разбирать дела горожан ему будет приятно. Впрочем, мысль эта немедленно улетучилась, когда Двельтонь вскрыл первое письмо. Написано оно было анонимно, как, впрочем, пишется практически любая неподтвержденная гадость, с большим количеством грамматических ошибок, но почерком настолько узнаваемым, что Родон почувствовал отвращение. Этот аноним писал ему едва ли не каждый день, желая разоблачить и покарать очередную ведьму. Данное письмо не стало исключением: в нём говорилось о Сантарии Крэвель, молодой прачке, которая якобы была замечена за колдовством. Информатор видел в ее доме кости, животных с квадратными зрачками, а также пучки высушенных трав, которые, по мнению анонима, используют чернокнижники.

Родон открыл ящик стола и положил письмо на стопку других, написанных тем же почерком. В последнее время неизвестный отправитель интересовал мужчину куда больше, нежели разоблаченные «ведьмы», и именно этот интерес заставил Родона устроить на празднике города небольшую лотерею. Посреди площади установят большой глиняный кувшин, куда в течение дня горожане будут бросать клочки бумаги с написанными на них своими именами. Вечером господин Двельтонь наугад вытащит одну из записок, и победитель получит десять золотых монет. Остальные записки Родон планировал просмотреть позже, надеясь, что аноним окажется достаточно алчным, чтобы забросить в кувшин свое имя.

Двельтонь взялся за следующее письмо, теперь уже от одного из ремесленников, который умолял одолжить ему еще немного денег. Этот человек весьма недурно изготавливал медные украшения, однако его любовь к крепким напиткам приносила ему куда больше славы, чем само ремесло. Меньше всего Родону хотелось финансировать чьи-то походы по увеселительным заведениям, поэтому на данное письмо он решил ответить отказом.

Постепенно количество бумаг на столе уменьшалось, и все чаще Двельтонь бросал взгляд на свиток с печатью Аориана. Другой на его месте давно бы уже прочел заветное письмо, но Родон считал, что в первую очередь нужно разобраться с делами города, и лишь потом приступать к личным. Он ждал ответа старца несколько месяцев — ничего не изменится, если подождет еще несколько минут.

Когда Родон наконец сломал печать, он почувствовал, как его охватывает необъяснимая тревога. С одной стороны, он хотел, чтобы его подозрения оказались необоснованными, но все-таки холодное чувство страха охватывало его при мысли, что в его городе действительно появилось нечто, по-настоящему связанное с черной магией. Если зло на самом деле пришло в город, нужно четко понимать, как правильно бороться с ним, чтобы не навлечь еще большей беды. Столько раз Родон слышал, как чернокнижники уничтожали целые города, едва почувствовав за собой слежку. К тому же, если бы Эристель действительно был связан с черной магией, то это давно бы сказалось на благополучии города.

Уже не в силах больше ждать, Родон погрузился в чтение. Он надеялся, что письмо расставит все по местам, прояснит до мельчайших деталей, однако в результате Двельтонь еще больше запутался. Старец ограничился всего четырьмя строками, из которых первой было приветствие, а четвертой — пожелание всего наилучшего. Две оставшиеся строки заключали в себя следующее:

«Случившиеся в вашем городе убийства — не что иное, как возмездие, которое могло быть совершено вашими же горожанами, так как ничего магического в произошедшем я не усмотрел. Что касается лекаря с северных земель, то его история представляется мне чуть более запутанной: лавина действительно уничтожила город Майарк, когда в Ливирте свирепствовала белая лихорадка, однако надо заметить, что обе эти напасти были вызваны чернокнижником и, насколько мне известно, ни в том, ни в другом городе никто не выжил».

Сложив письмо, Родон поднялся с кресла и начал мерить шагами комнату. Белую лихорадку, созданную чернокнижником, могли усмирить только колдуны, а это означало, что либо Эристель лжет, либо относится к лекарям, которые незаконно практикуют магию. Последних в мире было, как крыс, поэтому особо с самоучками не боролись, главное, чтобы те не переходили черту. Родон мог лично насчитать как минимум дюжину врачей, которые тайно используют мелкие заклинания, чтобы понизить жар, ускорить заживление раны или на какое-то время устранить боль.