Дикон Шерола – На пересечении (страница 5)
Куда больше господина Двельтонь беспокоило преображение слуг Эристеля. Молодой лекарь несколько раз вызывался на допрос в связи с изменением внешнего вида Точи. Однако все свелось к тому, что волосы юноши поседели от страха, пока его избивали, а цвет радужек глаз изменился потому, что он ослеп в результате полученных травм. Тем не менее горожане продолжали настаивать, что для слепого Точи ориентируется уж больно хорошо. В тот раз Родон сам пожелал закрыть дело, чтобы оставить несчастного юношу в покое.
Что касается парализованного старика, который после лечения у Эристеля вдруг начал ходить, дело оказалось еще более простым: в молодости парень неудачно упал с лошади и действительно какое-то время не ходил. Однако, восстановившись физически, он никак не мог поверить, что исцелился, поэтому продолжал пользоваться каталкой до самой старости. К тому же парализованному милостыню подавали куда охотнее, и исцеляться ему стало уже материально невыгодно.
В остальном Эристель не совершил ничего такого, что могло показаться странным или предосудительным. Горожане воспринимали его, как ученого зануду, который чах над книгами вместо того, чтобы развлекаться. Он был вежлив, трудолюбив и действительно знал свое дело, отчего все больше людей оставляло своих докторов и переходило лечиться к нему. На появление конкурента другие лекари отреагировали так, как было принято в этом городе: его начали подозревать в использовании темной магии, и количество писем с жалобами на «чернокнижников» в первый год заметно возросло. Больше всего Родона поразило письмо от Клифаира, почтенного пожилого лекаря, который ни разу не был замечен в клевете и интригах, направленных против других врачей. Старик настоятельно просил «присмотреться» к чужаку, так как излечение от гнилой проказы на последней стадии не может быть осуществлено даже очень древней магией.
Также вспомнился случай с Нироком Дофалем, которого отравили на праздновании собственного дня рождения. Кожа Нирока безобразно посинела, вены на шее вздулись, напоминая натянутые канаты, а на губах выступила зловонная желтоватая пена. То и дело по его телу пробегали судороги, и все присутствующие понимали, что Дофалю оставались считанные минуты. Не «понимал» только Эристель. Обычно, видя, что умирающего не спасти, врачи отказывались лечить его, чтобы не портить себе репутацию еще одним трупом. Северянин же брался за всех, и по большей части ему таки удавалось вытащить несчастных из могилы. Наверное, лишь по этой причине люди не донимали его настолько, чтобы он прекратил заниматься медициной. Родону и самому не хотелось всерьез рассматривать обвинения против Эристеля, во всяком случае до тех пор, пока лекарь приносил пользу.
V
К сегодняшнему представлению Амбридия Бокл готовилась особенно тщательно. Сценарий был проработан до мелочей, диалоги актеров преисполнены смысла, а костюмы достаточно походили на те, что носили прототипы основных персонажей. Только дурак, не имеющий ни смекалки, ни памяти, не признал бы в главной героине Шаоль Окроэ, настолько тошнотворную святошу, что Амбридия попросту не могла ее игнорировать. Именно эта девица имела наглость резко выразиться в адрес ее спектаклей. Рыжеволосая конопатая девчонка пятнадцати лет от роду заявила, что горожане ведут себя отвратительно, поощряя аплодисментами лживые, а порой и жестокие сценки. Будучи дочерью простого каменщика, она не смогла привлечь к своим словам достаточно внимания, зато своей неосторожной фразой нажила себе заклятого врага. В тот день, когда Амбридия узнала о нелестном высказывании, она перечеркнула ранее написанный сценарий и начала сочинять заново, добавив в список действующих лиц имя Наоль.
Можно предположить, что характер Амбридии Бокл сформировался бы иначе, если бы мать не восхваляла ее красоту и таланты слишком заливисто. С детства девочке пророчили завидного жениха, богатый дом, лучшие наряды, знакомства с великими людьми, а, главное, театральное будущее. Амбридия верила, что однажды она уедет в столицу южных земель, где будет сочинять пьесы для самого правителя. Шли годы, девочка превратилась в девушку, девушка — в женщину, но ни завидного жениха, ни богатого дома, ни достойных знакомств так и не появилось. Чувствуя, что молодость уходит, Амбридия поспешно вступила в брак с мелким ремесленником, затем родила ребенка, располнела и окончательно распрощалась со своими детскими грезами.
Когда Амбридии исполнилось сорок три года, ее муж покинул город, сообщив, что здесь он не может заработать даже ломаного медяка, и только в горных поселениях он видит хоть какие-то перспективы. С тех пор Амбридия о нем больше ничего не слышала. За отца расплачивался Корше, единственный ребенок в развалившейся семье, на котором мать вымещала свои обиды. Надо сказать, делала она это весьма изощренно, без устали упрекая юношу за все свои неудачи. Корше рос запуганным и нелюдимым, отчего сверстники часто высмеивали и даже поколачивали его.
Единственным утешением для Амбридии служил праздник города, где она могла осуществить свою последнюю мечту — ставить пьесы. Успехи первых спектаклей принесли ей уважение среди горожан, а также наделили некоторой властью, коей Амбридия не преминула воспользоваться. Первым делом женщина расправилась со своими подругами, которые то и дело злорадствовали над ее несостоявшейся жизнью.
Сценки, имеющие под собой настоящие истории из жизни, были восприняты с куда большим жаром, нежели придуманные сказки. В первые годы сюжеты все еще были правдивые, но вскоре Амбридия поняла, что где-то можно приукрасить, где-то солгать, а где-то и вовсе переписать настоящую историю по-новому. Желчные спектакли давали не только возможность влиять на зрителей, но и приносили хорошие деньги. Часть монет поступала из городской казны, часть — из мелких пожертвований, но большую половину денег давали сами зрители. Со стороны могло показаться, что люди невольно боялись, что, если Амбридия бросит заниматься пьесами и останется только портнихой, развлечений в городе станет значительно меньше.
Бокл не знала, какой фурор произведет ее новый спектакль, но не могла не предвкушать бурных оваций в ее честь. Она долго выбирала, какое из трех мешковатых платьев наденет на свою расплывшуюся фигуру, и наконец остановилась на ярко-лиловом. Свои русые с проседью волосы она зачесала в тугой пучок и спрятала под чепцом. На пухлые пальцы женщина нацепила два серебряных кольца, доставшихся ей от матери, а запястье украсила плетеным кожаным браслетом с бусинами из того же металла.
— Что ты там копошишься, как раздавленный червяк? — крикнула она, обратившись к сыну, который все еще мыл посуду. Юноша вздрогнул от неожиданности, и мокрая тарелка выскользнула из рук, с громким звоном превращаясь в глиняные черепки. В такие моменты Корше казалось, что его кто-то проклял: чем больше он старался угодить матери, тем меньше ему это удавалось. Почему-то, когда он пытался вести себя за столом прилично, кусочек еды обязательно соскальзывал с вилки и шмякался ему на рубашку. Когда старался до блеска отмыть посуду, что-то из утвари обязательно разбивалось. Когда силился говорить с матерью уверенно, его лицо покрывалось пунцовыми пятнами, он начинал мямлить, за что Амбридия обязательно награждала его пощечиной.
— Нет, ну это просто немыслимо! — воскликнула женщина, стремительно приближаясь к своему сыну. — За что небеса послали мне вместо ребенка тупую неуклюжую свинью?
— Простите, мату…, - пробормотал юноша, глядя на мать испуганными затравленными глазами. В тот же миг влажное кухонное полотенце обжигающе больно хлестнуло его по лицу. Горячая полоса на коже мигом начала наливаться красным, и Корше судорожно всхлипнул. Этот полувздох еще больше разозлил Амбридию, и она замахнулась на юношу вновь, желая хорошенько проучить бестолкового ублюдка. Но в тот самый миг в дверь неожиданно постучали.
— Скройся с глаз моих, глупая скотина! — прошипела Амбридия и, грубо толкнув сына, направилась встречать гостя. Юноша поспешно кивнул, точно кто-то дернул его, как куклу, а затем бросился в свою комнату. Амбридия проводила его ненавидящим взглядом и распахнула дверь.
На пороге стояла крупная темноволосая женщина с настолько густыми черными бровями, что дети на улице называли ее «усатые глаза». К счастью, Матильда, более известная по прозвищу Большая Ма, о втором своем «имени» не слышала, иначе не преминула бы хорошенько оттрепать озорников.
— Тили, дорогая, — радостно воскликнула Амбридия, встречая подругу улыбкой. — Разве мы не договаривались, что ты придешь вместе с Лукио, чтобы он помог нам отнести костюмы?
— Именно поэтому я и пришла раньше, чтобы успеть сходить дважды. Мой увалень лежит дома с жаром и стонет, словно рожающая корова.
— Вот же напасть! — Амбридия посторонилась, позволяя подруге войти в дом. — И что же приключилось с твоим мужем, что он даже в праздник города не может оклематься?
— Помнишь, я тебе говорила, что его цапнул уж? Так вот, это оказалась акайа! Если бы этот идиот обратился к лекарю раньше, а не ждал, пока нога раздуется до невменяемых размеров, сегодня он был бы уже в полном порядке. А теперь мы мало того что должны денег доктору, так еще и Лукио запретили мочить ногу. Представляешь, в ближайшее время рыбачить с остальными он не выйдет, а, значит, мы еще потеряем какую-то сумму денег.