Дикон Шерола – На пересечении (страница 3)

Несмотря на день, шторы в комнате Найаллы были завешены, лишь на прикроватном столике горела заплывшая свеча. На постели лежала худенькая девушка с длинными темными волосами и протягивала руку кормилице, которая держала ее за кончики пальцев, то и дело всхлипывая. Тусклый огонек с трудом освещал лицо Найаллы, и эти желтые всполохи делали ее особенно болезненной. Так выглядела комната умирающей от чахотки, и от этой мысли Родон встревоженно посмотрел на Эристеля. Он прекрасно понимал, что его дочь устраивает очередной спектакль, но, как любящий отец, мужчина не мог позволить себе поставить под сомнение здоровье дочери и предпочитал лишний раз убедиться в том, что постановка не превратилась во что-то серьезное.

— Ах, моя маленькая госпожа, когда же проклятая хворь покинет ваше тело, и вы вновь сможете улыбаться? — прошептала кормилица, ласково поглаживая руку несчастной.

Найалла смогла лишь выдавить из себя слабую улыбку, но мысленно рассмеялась.

«Когда отец сдастся, и Эристель станет моим женихом», — подумала «умирающая», и ее сердце забилось чаще, когда она услышала шаги за дверью.

— Как ты, моя дорогая? — раздался голос отца, и Найалла медленно обернулась к Родону, глядя на него с любовью и нежностью.

— О, отец, — выдохнула девушка, пытаясь улыбнуться пересохшими губами. — Уже лучше. Скоро все пройдет.

С этими словами Найалла сделала вид, что пытается приподняться, но в тот же миг беспомощно упала на постель. При виде этого кормилица запричитала и начала протирать лицо девушки смоченным в прохладной воде платком. На лице отца на миг вновь появилась тревога, и он быстрым шагом приблизился к постели своей дочери.

— Быть может, лекарства нашего лекаря не столь действенны, и нужно пригласить доктора Клифаира, — пробормотал он и наконец обернулся к Эристелю, жестом приглашая его подойти ближе.

Слова отца девушке крайне не понравились, и она уже задумалась о том, не слишком ли сильно переигрывает. Выставлять Эристеля дурным врачом ей не хотелось, но и вскочить с постели в заводном танце она уже тоже не могла. Завидев лицо лекаря, Найалла почувствовала, как бешено стучит ее сердце, и ей захотелось буквально выставить всех вон, чтобы остаться с ним наедине. Отец обычно сам выходил, но кормилица становилась просто невыносима, сверля лекаря таким взглядом, точно он явился сюда с единственной целью — совершить нечто непристойное. Женщина давно заметила, как больная реагирует на своего лекаря, поэтому в моменты их встреч старалась казаться особенно строгой.

Как и предсказывала Найалла, отец вскоре покинул комнату, но кормилица не сдвинулась с места, мрачно наблюдая за тем, как лекарь приближается к больной. Первым делом ее удивило то, с каким неприкрытым раздражением мужчина бросил взгляд на закрытые шторы. Однако вслух он ничего по этому поводу не произнес и принялся задавать стандартные вопросы. Голос его звучал не так ласково, как прежде, и кормилица с долей удовольствия заметила, что Найалла начала отвечать бодрее и в то же время несколько неуверенно. Девушка ожидала, что, увидев ее в постели столь слабой и жалкой, Эристель ощутит трепетное восхищение, но вместо этого почувствовала себя провинившимся ребенком.

Но вот тон доктора внезапно снова стал прежним, и кормилица опять помрачнела. Почувствовав смену его настроения, Найалла принялась оживленно рассказывать обо всех своих страданиях, достаточно правдоподобно, но при этом не давая ни одного определения, которое повлекло бы за собой точный диагноз. Теперь Эристель кивал, на его лице даже отразилась легкая тревога, и Найалла почувствовала, как ее сердце переполняет радость. Ей казалось, что в этот момент они стали близки как никогда и настало время дать Эристелю понять о своих чувствах. В эту же минуту лекарь поймал себя на мысли, что, быть может, больной уже пора заболеть по-настоящему и скоропостижно оставить его в покое.

Выслушав выдуманные жалобы девушки, Эристель прописал несчастной пить обыкновенный ромашковый чай и хотел было удалиться, как вдруг почувствовал, как Найалла незаметно от кормилицы всунула ему в руку записку. Лекарь с трудом изобразил неловкое замешательство в тот миг, когда ему хотелось от души ударить девушку по щеке. Эти детские игры раздражали его хуже скрипа несмазанных колес. Однако он все же принял записку и, распрощавшись с больной, покинул комнату.

Эристелю пришлось потратить еще несколько минут своего времени, чтобы объяснить Родону, что девушка скорее хандрит, нежели хворает, на что Двельтонь устало усмехнулся и велел своему помощнику расплатиться с врачом и проводить его до дверей.

— Быть может, вашей дочери стоит обратить внимание на кого-то из молодых господ, которые мигом сумеют развеять ее скуку? — произнес лекарь, внезапно обернувшись на пороге. — В противном случае я буду в вашем доме до отвращения частым гостем.

Родон удивленно вскинул брови, не ожидая столь непривычной прямоты, а затем его губы тронула едва заметная улыбка. После Двельтонь укорял себя за такую реакцию, но уж больно ему понравилось то, что лекарь тоже не испытывает удовольствия от «болезненных» свиданий с Найаллой. В ту же минуту феодал ощутил и укол совести, что усомнился в порядочности чужеземца, и тайно начал собирать про него информацию, обратившись к северному мудрецу.

Уже направляясь к дому, Эристель хотел было выбросить скомканный клочок бумаги, полученный от Найаллы, в ближайшую сточную канаву, но в этот самый миг внезапно передумал. Он остановился посреди дороги с видом человека, который что-то забыл, а затем обернулся в сторону замка. Острые башни чернели на фоне ярко-голубого неба, а пушистые облака словно пытались отполировать их до блеска. На одном из шпилей развевался флаг с гербом города в виде трех плещущихся в воде рыб. Вид черного громоздкого замка в окружении зелени и синевы казался неестественным, быть может, даже безобразным, и Эристель почувствовал странную симпатию к этому каменному великану. Еще он подумал о том, что в замке Двельтонь есть только один человек, который может безнаказанно разгуливать по кабинету Родона и даже просматривать его бумаги. Кроме строгого выговора этому человеку ничего не грозило, поэтому Эристель еще раз бросил взгляд на клочок бумаги в своих пальцах и спрятал записку в карман.

III

III

Музыка, доносившаяся с улицы, становилась все громче, все веселее и, казалось, собиралась накрыть собой весь город. Она рассыпалась по камням, катилась по соломенным крышам, качалась на ветках деревьев и цеплялась за свисающие с балконов гирлянды. Когда один из бардов затянул очередную залихватскую песню, Найалла не выдержала и, спрыгнув с постели, поспешила к окну. Кормилицы в комнате не было, поэтому девушка получила небольшую передышку, прежде чем снова разыгрывать из себя больную. Женщина оставила ее в долгожданном одиночестве лишь тогда, когда Найалла притворилась спящей.

Девушка резко распахнула шторы, и солнечный свет на миг заставил ее зажмуриться. Когда глаза привыкли к яркому освещению, Найалла с интересом посмотрела вниз, туда, откуда доносилась песня. На площади весело отплясывали три женщины в ярко-голубых льняных платьях, а вокруг собрались зеваки, дружно хлопающие в такт музыке. Молодой бард Лин Стагр, по прозвищу Колокольчик, забавно кривлялся подле брошенной на землю шляпы, надеясь получить за устроенное представление хотя бы несколько монет. В этот раз его старания окупились, и пекарь Ронди, поразительно толстый даже для своей профессии, отправил в шляпу пару медяков. Этот жест не смог не отразиться на окружающих, и, последовав поданному примеру, люди потянулись к кошелькам. С таким же воодушевлением эти самые горожане тянулись к палкам, камням и гнилым овощам, когда желали проучить чернокнижника, урода или бесстыдника. Судебные заседания, которые раз в неделю устраивал господин Двельтонь с целью наказать преступников, не доставляли местным жителям должного удовольствия, так как виновника либо заключали в темницу, либо за неимением доказательств отпускали на волю. Люди же хотели вершить правосудие сами.

Наблюдая за танцующими женщинами, Найалла почувствовала легкий укол зависти. Она была уверена, что сумеет станцевать лучше, и, если бы не отец с его давно отжившими правилами этикета, ничто не помешало бы ей развлекаться на празднике вместе со всеми. Из года в год Найалла клянчила у отца разрешение хотя бы раз в день города выступить на сцене, но неизменно получала категорический отказ.

Когда за дверью внезапно раздались шаги, Найалла вздрогнула от неожиданности, поспешно запахнула шторы и бросилась на постель. Она едва успела натянуть на плечи одеяло, как в комнату вошел ее отец.

— Дарайа сказала, что ты задремала, но я вижу, что…, - услышала девушка его голос и обернулась, стараясь выглядеть сонной. Ее не насторожило то, что Родон внезапно прервался, точно что-то заметил, поэтому она ласково прощебетала в ответ:

— Я и впрямь только что проснулась. О, дорогой отец, этот сон произвел какой-то чудодейственный эффект, и я чувствую себя заново родившейся! Головную боль как рукой сняло.

Господин Двельтонь едва заметно усмехнулся, пристально глядя на притворщицу, а затем задумчиво произнес: