Дикон Шерола – На пересечении (страница 30)

— А я вот не сожалею! — пьяно возразил Инхир. — Я вообще не вижу смысла сожалеть, особенно в моем положении. Ты ведь ничего не понимаешь, сынок. А я кое-что понимаю… Ну, я пойду тогда, или мне сидеть здесь до скончания времен? Только ты не прощайся со мной надолго. И не позволяй другим солдатам обо мне злословить, иначе, когда я вернусь, я буду очень-очень сердит.

С этими словами Гамель поднялся с места и, грубо хлопнув солдата по плечу, направился прочь. Со своим кабинетом он не прощался, поэтому и к казначею за расчетом идти не спешил. Выйдя на улицу, Инхир подставил лицо яркому полуденному солнцу и довольно улыбнулся. Но затем его взгляд устремился в сторону замка Двельтонь, и он громко прокричал «Ублюдок!», после чего на нетвердых ногах направился к дому.

Тем временем сам Родон праздновать победу не торопился. Утихнувшее было волнение в любой момент могло вспыхнуть вновь, отчего мужчина по-прежнему не чувствовал себя в безопасности. Совет Эристеля оказался достаточно толковым, чтобы заставить народ остановиться, однако гарантий, что люди вновь не примутся за самосуд, ни у кого не было. Придуманный лекарем аноним теперь был самым обсуждаемым человеком в городе, и Родон испытывал беспокойство, как бы люди не начали тыкать пальцами друг в друга или, что еще неприятнее, не обьявились самозванцы. Однако пока все было тихо, и семья Двельтонь могла спокойно пообедать в кругу своих немногочисленных союзников.

В этот раз главной темой разговора стала реакция жителей на ложь Родона и ее возможные последствия. В какой-то момент доктор Клифаир даже заговорил с Эристелем чуть дружелюбнее, отчего атмосфера в комнате сделалась теплее. Старик иронично осведомился, все ли северяне столь изворотливы, на что чужеземец мягко улыбнулся в ответ.

Господин Закэрэль в разговоре участвовал с привычной ему сдержанностью, однако он стал первым, кто любезно похвалил новое платье Найаллы, отчего девушка буквально расцвела. Она бросила осторожный взгляд на Эристеля, но тот продолжал держаться отстраненно, и старшая Двельтонь успокаивала себя тем, что это лишь представление для ее отца. Младшая, напротив, в этот раз была куда разговорчивее. При этом задавала она вопросы касательно магии, чем немало удивила свою семью. Прежде девочка никогда подобным не интересовалась, а сейчас отшельник едва успевал прожевать, чтобы отвечать снова.

— Юная дама, если вы и дальше будете задавать столько вопросов, господин Закэрэль останется голодным, — Родон решил прийти на помощь колдуну и немного утихомирить свою дочь.

— Прошу извинить мою несдержанность, — тихо произнесла Арайа, опустив глаза, но тут же торопливо продолжила, — Но магия… Она такая непонятная. Она представляется мне самой неточной наукой на земле. Если верить книгам, то даже дрожь в голосе может испортить заклинание и сотворить такое, что потом всю жизнь придется исправлять. У некоторых колдунов даже отваливались языки. Представляете, отваливались, и ничего нельзя было… Прошу меня извинить.

Под очередным строгим взглядом отца девочка наконец опомнилась, густо покраснела и уткнулась взглядом в тарелку. Найалла тихо прыснула со смеху, отчего кормилица сердито посмотрела на нее. На миг воцарилась тишина. Эристель наблюдал за происходящим молча, однако любознательность младшей Двельтонь несколько позабавила его, напоминая о временах, когда он сам задавался подобными вопросами и гонялся за своим учителем, словно одержимый.

Постепенно разговор перешел в другое русло. Доктор Клифаир первым озвучил то, о чем постоянно думал Эристель, прикидывая, как бы задать свой вопрос более правильно.

— Господин Двельтонь, — обратился пожилой доктор, вежливо понизив голос. — Я все хочу поинтересоваться, действительно ли мне необходимо постоянно находиться в замке? Кроме семьи Окроэ мне нужно заботиться о других своих больных. Благодаря нашим с доктором Эристелем стараниям господин Окроэ пошел на поправку. Быть может, я могу оставлять его на некоторое время, чтобы поработать с остальными нуждающимися?

— Не могу не поддержать доктора Клифаира, — тут же подхватил Эристель. — И у меня есть больные, о которых необходимо заботиться. Быть может, вы позволите нам работать вне замка хотя бы какое-то время, например, с рассвета и до второго завтрака?

Родон молчал. Ему не хотелось выпускать северянина из виду, однако он понимал, что этим двоим попросту необходимо хотя бы какое-то время проводить с другими больными.

— Меня беспокоит, как бы народ не проявил нетерпимость по отношению к вам, господа лекари, особенно после того, как вы помогли семье Окроэ, — начал было Родон, но Клифаир лишь фыркнул в седые усы, а Эристель отрицательно покачал головой. Ни тот, ни другой не желал прятаться за стенами замка, и Родон спорить не стал. Было решено, что после обеда оба доктора смогут провести несколько часов за работой у себя дома, а затем вернутся обратно в замок. Двельтонь полагал, что ночью в городе вновь могло стать небезопасно.

Вскоре каждый удалился по своим делам. Отшельник вернулся к изучению магического ритуала, позволяющего вычислить, кто последним пользовался тем или иным предметом, Арайа вихрем умчалась в библиотеку, Найалла пожелала музицировать, а сам Родон направился в кабинет, спеша ознакомиться с доставленным от Пустынных Джиннов письмом.

Двельтонь написал Викарду первым, выразив обеспокоенность пропажей Лавирии Штан и предложив помощь в поисках. Также он поинтересовался, способны ли стихийные маги узнавать, кто из колдунов использовал черный предмет. В своем ответе Викард сообщил, что в городе они задерживаться не станут, так как не хотят вмешиваться в то, к чему они совершенно непричастны. Свое решение Старший Джинн обосновал тем, что их группа и так рискует, находясь в месте, где люди на данный момент столь агрессивно настроены против любого даже самого безобидного колдуна.

Что касается вычисления владельца книги, Викард сообщил, что в теории это возможно, однако на практике он подобного не делал и в ближайшее время не собирается. В этом вопросе маг предпочел солгать: ему попросту не хотелось заниматься не своим делом. В конце концов, он и его люди — актеры, а не следопыты.

Тем временем Эристель вернулся в свой дом и первым делом сбежал по ступенькам в подвал. Здесь он с облегчением обнаружил, что символы, начертанные на стенах белой краской, стерлись лишь слегка, а существо, лежавшее на столе, по-прежнему не шевелилось. Обновив несколько знаков, лекарь вернулся на первый этаж. Двуглавый Точи лежал на полу гостиной и, казалось, спал, напоминая брошенную собаку, которая уже не надеялась дождаться своего хозяина. Старик Джером валялся на кухне, сжимая в руке чудом не разбившийся стакан. При появлении Эристеля он пошевелился и открыл глаза. Что-то прошамкав беззубым ртом, калека поднялся на ноги и, поставив стакан, потащился на второй этаж. За ним последовал Точи.

Где-то около часа северянин провел в одиночестве, готовя лекарственные зелья, но слух о том, что доктор вернулся в свой дом, быстро облетел ближайшие улицы, отчего вскоре в двери постучались. На пороге стояла красивая молодая женщина лет двадцати пяти. Ее внимательные карие глаза скользнули по лицу доктора настороженно, словно она пыталась понять, можно ли доверять этому человеку. Волосы посетительницы были скрыты под шалью, будто она желала спрятаться от посторонних глаз.

— Проходите, пожалуйста, — вежливо произнес Эристель, отступая в глубину прихожей. Называть женщину по имени он не стал, хотя прекрасно узнал, кто перед ним стоит. Только когда дверь захлопнулась за спиной гостьи, и они прошли в кабинет, лекарь задал следующий вопрос:

— Чем могу быть полезен?

Женщина сняла с себя шаль, и на ее красивом лице отразилась тревога.

— Послушайте, я не смогу заплатить вам сразу, потому что денег у меня сейчас нет. Дайте мне несколько дней отсрочки, я смогу немного отложить, чтобы муж не заметил, — с этими словами Оверана Симь затравленно посмотрела на лекаря.

Она была прекрасной швеей, и ее услугами пользовались многие горожане, поэтому слова о том, что у нее не было денег, звучали как минимум неправдоподобно. Однако в последнее время Оверане и впрямь приходилось несладко. Муж пил и играл, отчего деньги утекали так стремительно, что она едва успевала зарабатывать на хлеб. То, что она вымаливает у лекаря отсрочку, казалось Оверане еще унизительнее, чем побои мужа, но в этот раз женщина не могла иначе.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил Эристель, словно не слыша ее объяснений.

Оверана на миг замешкалась, точно пыталась подобрать слова, а затем чуть тише произнесла:

— Говорят, вы не из болтливых, поэтому я и пришла к вам. Тут вот что…

Даже смуглая от загара кожа не смогла скрыть румянца, выступившего на лице Овераны, когда она коснулась шнуровки на своей рубашке. Затем женщина пристыженно обнажила левое плечо, демонстрируя наскоро наложенную повязку. На ткани уже виднелись алые пятна крови.

— Всё утро течет, и я никак не могу остановить. Я бы сама, если бы умела.

Под повязкой Эристель обнаружил глубокий порез, предположительно оставленный ножом. Лекарь не стал задавать ненужных вопросов, и Оверана была ему за это благодарна.