Дикон Шерола – На пересечении (страница 29)

Когда наконец наступила тишина, Родон бросил последние слова:

— Прежде чем удалиться и продолжить расследование, я скажу вам еще одно: то, что вы сотворили с телом оболганной девушки, то, как безжалостно убили невинного юношу, то, как опорочили священное место, где покоятся ваши предки, непростительно. В следующий раз подумайте об этом, прежде чем снова вершить свое "правосудие".

Тяжелое молчание обрушилось на площадь, и никто из присутствующих больше не осмелился выкрикнуть хоть какое-нибудь опровержение. Инхир Гамель, казалось, и вовсе стоял оглушенный.

«Кто? Кто видел?» — пульсировало у него в голове, и мужчина почувствовал, как бешено колотится его сердце.

Он был одним из первых, кто покинул площадь после Родона, чтобы поскорее попасть в Крепость Правосудия. Оказавшись в своем кабинете, мужчина залпом опустошил полстакана виноградной настойки, после чего велел Даглю Икливу немедленно явиться к нему.

Солдат предстал перед своим начальником, дрожа всем телом. Нервный озноб покалывал кожу, и Дагль не смел поднять на Гамеля глаза.

— В-вызывали, господин начальник? — пробормотал он и судорожно сглотнул. Иклив также присутствовал на площади, поэтому догадывался, о чем сейчас пойдет разговор.

— Что же ты наделал, Дагль! — тихо произнес Гамель. Он закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться и думать трезво, но непривычное чувство паники всё сильнее захлестывало его. Впервые Инхиру было настолько страшно.

— Ты видел человека, который застал тебя за моим поручением? — севшим голосом спросил он.

— Никак нет, господин начальник. Я никого не видел.

— Тем не менее видели тебя. Если бы ты знал имя анонима, который написал Родону, можно было исправить твою ошибку, попросту убрав этого «писаря». А так… Я даже понятия не имею, что теперь делать.

— Все отрицать. Я… Я скажу, что ничего не делал.

— Думаешь, Родон тебе поверит? Да тебя сама толпа растерзает, если узнает, что ты подбрасываешь в их дома черные предметы.

— Я не хотел этого делать. Вы мне велели!

— Вот именно что я. И теперь несу за тебя ответственность. Тебе нужно уезжать из города. Бери жену, сына, садись в повозку и поскорее покинь это небом забытое место.

— Но куда же я поеду? Мой дом… Мой сын…

Дагль не верил своим ушам. Еще недавно ему казалось, что этот город обеспечит его до самой старости, а сын займет место сначала среди помощников Инхира, и, если будет справляться, то после сам сделается начальником стражи. Своими действиями по отношению к семье Окроэ он поставил на кон будущее своего сына, а теперь все рассыпалось на глазах, точно песчаный замок.

— Тебе нужно покинуть город, иначе Двельтонь уничтожит тебя и всю твою семью. Ну же, Дагль, не будь глупцом. Он сказал, что пощадит, если кто-то признается, но Родон всегда так говорит. И что? Он хоть раз отменил казнь?

Иклив отрицательно покачал головой и на негнущихся ногах отступил было к двери, как Инхир окликнул его.

— Подожди, дурак. Не оставлю же я тебя на произвол судьбы, — с этими словами мужчина снял портрет Родона Двельтонь и вытащил несколько кирпичей, тем самым открывая полость в стене. Оттуда мужчина извлек кожаный кошель и вложил его Даглю в ладонь.

— Здесь тридцать золотых монет. Как закончатся, напиши мне, и я пришлю еще. Теперь ступай.

— Спасибо вам, господин начальник.

— Не благодари, дурак. Я сам навлек на тебя беду, и теперь никогда себе этого не прощу того. Уезжай. И береги семью. Если я продержусь здесь, и меня не разоблачат, я смогу тебе помогать. Не бери много вещей, только самое ценное. Езжайте налегке. И не болтайте с кучером. Теперь иди. Иди, кому говорят!

Дагль стиснул кошель дрожащими пальцами и спрятал его во внутренний карман камзола. Затем поклонился начальнику и быстро покинул комнату. У него не было времени, чтобы объяснять семье, что произошло, благо супруга лишь молча залилась слезами. Страшное подозрение после услышанного на площади поразило ее, но она искренне надеялась, что Дагль — это тот самый аноним, который писал Родону об увиденном. Конечно же, ее благородный тихий супруг не мог подставить семью под удар, и теперь им приходилось покидать родной город, опасаясь возмездия со стороны подлеца, которого Дагль уличил. Он как раз дежурил в ту ночь, поэтому все сходится.

Сын воспринял новость об отъезде куда более резко. Мальчик попытался было воспротивиться, мол, здесь его друзья и будущая работа, но спорить с отцом, когда он в таком состоянии было себе дороже.

Собрав самое необходимое и поймав кучера, Дагль велел отвезти их в соседний город, где он решил пересесть в другую повозку и отправиться дальше. Извозчик хотел было поинтересоваться, куда они собираются, но бледное лицо Иклива и заплаканные глаза его супруги мигом лишили его говорливого настроения. Их отъезд показался кучеру несколько подозрительным, однако Дагль предложил хорошенькую сумму, отчего все вопросы разом отпали.

Ехала семья Иклив в полном молчании. Супруга все еще плакала, не веря тому, что муж запретил даже выглядывать в окно повозки. Лишь когда они выехали из города, Дагль вздохнул с облегчением. Ясный солнечный день был в самом разгаре, и впервые за эти часы мужчина почувствовал себя в безопасности. Кучер что-то насвистывал себе под нос, отчего хотелось расслабиться и закрыть глаза. После бессонной ночи и пережитого волнения усталость навалилась на Дагля с такой силой, что он невольно задремал.

Проснулся он оттого, что кучер резко затормозил. Снаружи донеслась какая-то возня, и Иклив потянулся к шторкам, чтобы понять, отчего повозка остановилась. В тот же миг дверца распахнулась, и, прежде чем Дагль успел понять, что происходит, лезвие кинжала глубоко полоснуло его по горлу. Раздался пронзительный крик супруги, но уже через секунду то же окровавленное лезвие вонзилось ей в шею. Последним убили мальчика, также перерезав ему горло.

Затем один из убийц извлек из внутреннего кармана камзола убитого увесистый кошель с деньгами и довольно усмехнулся.

— Не соврал же…, - хохотнул он, заглянув в мешочек. — Ладно, валим отсюда. Мало ли кто поедет…

Второй мужчина кивнул, и, запрыгнув на лошадей, оба наемника помчались через поля, желая поскорее исчезнуть с открытого пространства. На дороге остались четыре человека с перерезанным горлом, которые могли лишь улыбаться своими нарисованными кровавыми «ртами». И молчать. Конечно же, молчать.

V

Волна недовольства, прокатившаяся по ночному городу, к полудню рассыпалась брызгами сомнений и пересудов. Слова, звучавшие в темноте кладбища, при ярком освещении больше не казались такими правильными, а действия и вовсе выглядели чудовищными. Прежняя уверенность покрылась сетью трещин, и теперь горожане не знали, как правильно реагировать на происходящее. Выступление Родона Двельтонь произвело неприятный эффект, отчего чувство вины забралось в подсознание и царапало мысли острием совести. Кто-то из горожан все еще пытался успокоить себя тем, что некий аноним попросту солгал, но большинство пребывало в растерянности. После собрания людям пришлось вернуться к работе, но некоторые уже направились на кладбище, желая немедленно начать приводить его в порядок. Там по-прежнему пахло дымом, уже не так сильно, как ночью, но горечь все еще чувствовалась при каждом вдохе.

Всё последующее после собрания время Инхир Гамель проводил в своем кабинете. Он испытал искреннее облегчение, когда ему сообщили, что за чертой города было совершено разбойное нападение на Дагля Иклива и его семью. То, что убитыми оказались местные жители, могло вызвать небольшие проблемы, но территория преступления была нейтральной, отчего расследованием занимался тот город, к которому место разбоя было ближе. Это означало, что Гамелю не нужно было докладывать Родону о случившемся, объясняя, каким образом Дагль Иклив покинул службу, не объяснившись. Наемники сполна заслужили свои деньги, выполнив заказ до мелочей, и начальник почувствовал себя значительно спокойнее.

Гамель откинулся на спинку кресла и подлил себе еще немного виноградной настойки. Теперь оставалось дождаться действий семьи Кальонь, и, если все сложится так, как рассчитывал Инхир, скоро он будет подчиняться совершенно другому человеку.

Стук в дверь заставил его оторваться от приятных мыслей, и Гамель позволил посетителю войти. Файгин Саторг немедленно поклонился, приветствуя начальника стражи, и протянул ему письмо с печатью семьи Двельтонь. Инхир усмехнулся и, без лишних слов приняв послание, быстро пробежался глазами по строчкам.

— Вот ведь ублюдок! — злобно выплюнул он, после чего внезапно заливисто рассмеялся.

— Простите? — на красивом лице солдата отразилось непонимание. Он не сомневался, что Гамель обращался к нему, но не мог даже предположить, чем вызвано это оскорбление.

— Да не ты… Двельтонь. Этот проклятый зажравшийся ублюдок велел меня рассчитать. Что ты на это скажешь, сынок? — начальник стражи искривил губы в улыбке и, отсалютовав солдату стаканом, залпом проглотил его содержимое.

— Я сожалею, — произнес Файгин, но его лицо не слишком соответствовало сказанному. На самом деле Саторг ликовал. Он никак не мог поверить, что после приказа игнорировать действия толпы на кладбище этот бессердечный человек удержится в своем кресле. Инхир велел своим солдатам под угрозой смертной казни в случае неподчинения оставаться в стороне, даже если народ двинется на замок. Однако разрушения на кладбище и смерть невинного человека не могли не вызвать среди многих стражников недовольства. Все они были простыми людьми, и каждый на месте Акейны Окроэ представлял свою мать, отчего негодование в адрес начальника все больше крепло.