Дикон Шерола – На пересечении (страница 31)

— Нужно зашить, — северянин предпочел лишь вкратце пояснить свои действия и предложить пострадавшей обезболивающее. Однако она решительно отказалась, боясь, что это будет стоить куда дороже, и недостачу такой суммы муж точно заметит.

Эристель настаивать не стал. Он видел гримасу боли на лице госпожи Симь, пока занимался раной, но не проронил ни слова, будто происходящее совершенно его не касалось.

Оверана заговорила сама, горько усмехнувшись:

— Вам, наверное, забавно оттого, что приходится "зашивать" швею? Амбридия Бокл обязательно устроила бы из этого каламбура веселое представление.

— Мне куда забавнее наблюдать за тем, как люди готовы терпеть что угодно, лишь бы сохранить иллюзию счастливой жизни, — ответил Эристель. — Главное, чтобы представление нравилось соседям.

— Это не ваше дело, — резко ответила женщина, и ее глаза царапнули доктора строгим взглядом. — Представление и так всем нравится, раз востребованной швее приходится танцевать на празднике города, чтобы заработать несколько монет.

— Разумеется, не мое, — ответил мужчина, не отрываясь от работы.

Оверана в который раз поморщилась от боли, когда доктор закончил обрабатывать рану, но, увидев, как в его руке блеснула игла, женщина мысленно содрогнулась. Вот только той самой пронзительной боли она не почувствовала.

— Вы все-таки использовали обезболивающее? Я не хотела…

— А я не хотел, чтобы вы кричали на весь дом, — ответил Эристель.

— Я бы выдержала!

— А я бы вряд ли, — последовал насмешливый ответ, и Оверана, почувствовав себя неловко, замолчала.

— Спасибо вам, — еле слышно произнесла она спустя какое-то время, наблюдая за тем, как ловко Эристель орудует иглой. — Хотите, я сошью вам что-нибудь? Например, рубашку? Сейчас в моде очень широкие рукава и кружево, а у вас — ни того, ни другого.

Лекарь улыбнулся, но отвечать не стал. Всю оставшуюся работу он проделал в полной тишине, и Оверана не отвлекала его. Она ожидала, что боль позволит ей забыть о неловкости, а теперь получилось наоборот: все мысли были связаны с прикосновениями прохладных рук к горящей коже плеча. Если бы муж увидел ее подле этого доктора, то избил бы обоих, поэтому Оверана молила небо, чтобы никто из «сердобольных» горожан не поспешил доложить о «неверности» супруги.

— Повязку не мочите и не меняйте слишком часто. Раз в день будет достаточно. Через несколько дней швы необходимо будет снять. Приходите на шестой день, посмотрим, что получится. Но шрам останется. С ним уже ничего нельзя сделать.

— Как и с моей жизнью, — еле слышно ответила Оверана, натягивая ткань блузки на плечо. — Благодарю вас, господин Эристель. В ближайшее время я передам для вас деньги.

Затем женщина вновь спрятала волосы под шаль и, распрощавшись с доктором, стремительно покинула дом. Она обернулась лишь раз, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. В окне второго этажа она заметила Двуглавого Точи. Неприятный холодок пробежал по коже женщины, и ей вспомнились злые сплетни горожан о том, какой ненормальный этот доктор Эристель. Северянин и впрямь с первого взгляда показался ей неприятным. Было в нем что-то отталкивающее, но позже Оверана почувствовала стыд за свое первое впечатление. Эристель мало того что помог ей, так еще и дал обезболивающее, которое помогло вытерпеть весь процесс накладывания швов.

Но куда сильнее в мыслях Овераны отпечатались слова доктора о том, сколько еще готовы вытерпеть люди, чтобы не признаваться соседям, что они несчастны. Женщина всегда с ужасом представляла, как возвращается в деревню, в которой всего-то одиннадцать обветшавших домиков и маленькая заброшенная мельница. Она уехала оттуда вместе с младшей сестрой и поклялась себе, что никогда не вернется обратно.

В городе Оверана мечтала стать востребованной швеей, и судьба оказалась благосклонна к бедной девушке. Однако ненадолго: в жизни Овераны появился Хагал Симь. Их роман был стремительным и жарким, а сам Хагал проявлял себя ласковым и заботливым, отчего юная Оверана быстро согласилась выйти за него замуж. Но уже через год у господина Симь поменялись друзья, а с ними и интересы. Столяр, который раньше зарабатывал неплохие деньги, начал пить, играть и таскаться по женщинам. Красота Овераны ему приелась, а в кабаках всегда находились дамочки, которые любили хорошо провести время. Работу Хагал полностью забросил, решив довольствоваться доходами своей супруги, которые были весьма неплохими.

Постепенно ругань в семье стала звучать все чаще. Оверане даже приходилось оставлять младшую сестру у соседки, если муж заявлялся домой особенно пьяным, а затем и вовсе отправить ее обратно к родителям. В последнее время супруг начал поднимать на Оверану руку, и женщина не хотела, чтобы сестра это видела. Не хотела, чтобы слышала их ругань. А ведь ругались они с Хагалом каждый раз, когда Оверана, его «глупая маленькая шлюха», не хотела отдавать ему заработанные деньги.

Иногда Хагал пытался быть ласковым, но чаще предпочитал не тянуть время и разбираться быстро, например, ударив супругу в живот или в другие места, где синяков никто не увидит. А бывало, что Хагал был настолько пьян, что в порыве злости насиловал свою «бестолковую дрянь», чтобы у нее и в мыслях не было усомниться, кто в доме хозяин.

Оверана не раз грозилась уйти, однако понимала, что покоя ей в этом городе не будет, а возвращаться в родную деревню ей было попросту стыдно. Разумеется, можно было переехать и в другой город, но где гарантии, что муж не достанет ее и там? Нельзя не упомянуть еще тот факт, что столь радикальные перемены означали бы, что всё придется начинать с нуля: искать место жительства, заказчиков, поставщиков тканей, а ведь на данный момент у Овераны совершенно не осталось сбережений.

К тому же спустя какое-то время в семье наступало перемирие, и можно было пытаться жить дальше, пока всё не повторялось сначала. Как, например, сегодня, когда Хагал снова поколотил супругу. Правда, в этот раз Оверана уж слишком сильно противилась воле мужа, не отдавая ему деньги, вырученные за продажу платья, отчего он решил ее проучить. Под руку как раз попался кухонный нож, и Хагал задействовал его так, чтобы «непослушная девка» навсегда запомнила, каково это — перечить мужу.

VI

Вечера в маленьких городках приходят незаметно, напоминая карманников, которые подкрадываются со спины и осторожно выуживают остатки солнца. Темнота медленно растекается по крышам, будто кто-то перевернул чернильницу, и невольно хочется ускорить шаг, чтобы поскорее оказаться дома. Единственной, кто никогда не спешил удалиться с рыночной площади, была Матильда Жикирь. В это время суток она была занята тем, что изо всех сил сражалась с торговцами за каждую монету.

Ближе к вечеру пекари, мясники и молочники несколько понижали цены, чтобы продать как можно больше, так как на следующий день люди куда менее охотно покупали черствый хлеб или мясо, лежавшее весь день на солнцепеке. Именно в такие моменты в стремлении заполучить заветный кусок сыра или говядины Большая Ма становилась особенно беспощадной. Она могла выхватить свиную ногу прямо из рук другого покупателя, растолкать локтями любые препятствия и даже поколотить буханкой хлеба особо упрямого продавца. Последнее, правда, произошло лишь единожды, но тот случай торговцы запомнили навсегда.

Всех продавцов Матильда знала в лицо и к каждому имела свой подход: одних она бранила на всю площадь, обвиняя в том, что они торгуют червями да плесенью, перед другими, напротив, плакала, сетуя на свою голодную жизнь. В любом случае и те, и другие, стремясь отвязаться от надоедливой дамы, шли на уступки, и в такие вечера Большая Ма пребывала в отличнейшем настроении.

Своего мужа Лукио Матильда посылала на рынок крайне редко: в ее глазах он был конченым болваном, который безропотно отдаст последний медяк любому хапуге, стоящему за прилавком. Она же была достаточно изворотлива, чтобы оставить наглецов в дураках, да еще и в убытке.

В этот день Большая Ма прогуливалась по рыночной площади под руку со своей закадычной подругой, Амбридией Бокл. Женщины делились впечатлениями по поводу сказанного Родоном Двельтонь, а также обсуждали внешний вид других горожанок.

— Что это она напялила себе на голову? Ни дать ни взять кормушка для птиц! — хихикнула Амбридия, заметив, как одна из дам поправляет новенькую шляпку.

Но едва «кормушка для птиц» заметила госпожу Бокл и поприветствовала ее, как Амбридия растянула губы в сладенькой улыбке и промурлыкала:

— Какая шляпка, моя дорогая! Как она тебя украшает! Прическа выглядит богаче, а цвет лица… Залюбуешься!

Матильда немедленно подхватила заданный тон и тоже не поскупилась на комплимент, правда, с таким видом, словно ей только что отдавили ногу.

— От Корше нет вестей? — поинтересовалась Большая Ма, когда они распрощались с дамой в шляпке.

Амбридия лишь закатила глаза.

— Не продолжай! Я сделала ему столько добра, а этот неблагодарный щенок попросту сбежал от меня, и неизвестно, в каком городе теперь ютится. Надеюсь, перед тем, как он подохнет где-нибудь в канаве с крысами, он вспомнит, как ему было хорошо со мной. Такой же, как и его никчемный папаша!

— Бедная Амбри, — грустно произнесла Матильда, но глаза ее при этом вспыхнули так радостно, словно она только что нашла кошелек с деньгами. — Ну ничего. Зато лишний рот из дома пропал. Можешь жить для себя и во имя себя, а не жертвовать всем ради неблагодарного отпрыска. Брюхо набивают, как барабан, а толку для семьи — ноль. Способны лишь истреблять урожай, словно поганая саранча! Единственное, что успокаивает меня в такие моменты — это мысли о докторе Эристеле. Становится не так обидно.