Дидье ван Ковелер – Война с деревьями начнется тринадцатого (страница 16)
Отец на ощупь расстегивает рюкзак и достает бутерброд. Разрезав его надвое, он протягивает мне половину. С минуту мы молча жуем и глотаем, погрузившись каждый в свои мысли.
– Сеанс синхронного жевания, – шутит он, чтобы разрядить атмосферу.
– Что мы можем сделать, папа, чтобы предотвратить все это? Грипп-V, стерилизацию…
– Остановиться и вернуться назад, если еще есть время.
Я мысленно вижу, как разрушаю Аннигиляционный экран, который отделял нас от остального мира. Я вновь открываю для себя существование враждебного нам леса по ту сторону границы. Вижу нашествие пчел, которых мы считали вымершими, а они снова возродились там, где человечество погибло.
– Но, пап, если у нас всего сто миллионов жителей против миллиардов деревьев, которые захватили власть на земле, какой у нас шанс на спасение?
– Вот он один и есть. Шанс стать редким видом, находящимся под угрозой исчезновения, чтобы деревья пожелали сохранить из него несколько экземпляров…
Мне бы хотелось разделять его оптимизм. Но я думаю, что это слишком лестная для человечества идея и она вряд ли зародится под древесной корой.
– Но ведь человек для них – все равно что креветка. Совершенно бесполезен, – возражаю я.
Отец встает и указывает на две полустертые буквы, вырезанные на стволе бука.
– Человек нужен, чтобы их любить. Если человек снова обретет любовь к природе, то поэзия и мифология, на которые она его вдохновила, к нему вернутся, и тогда еще не все потеряно. В этом смысл моего присутствия здесь – восстановить разрушенные связи. Пойдем!
14
Отец подхватывает рюкзак и тянет меня за собой. По дороге он рассказывает о необычных деревьях, попадающихся по пути. О гигантской туе, которая захватила соседние деревья своими двенадцатью стволами, как щупальцами осьминога. О болотных кипарисах, выпускающих воздушные корни и похожих на вереницу серых пингвинов. О кряжистом дубе и прильнувшем к нему искривленном вязе, который словно желает слиться с ним в единое целое…
Я останавливаюсь, пораженный этой странной любовью.
– А есть и кое-что получше! – радуется отец. – Здесь ты видишь невозможность обладания – действие захватывающее, но бесплодное, а я сейчас покажу тебе полное слияние!
Я иду за ним сквозь густые заросли. Он поспешно убирает в рюкзак карту и компас и направляется прямо к гигантскому сухому дереву, возвышающемуся над всеми остальными. «Полное слияние». Я готов ко всему. Продираясь через колючие кусты ежевики, которые цепко хватают его за одежду, отец декламирует Вергилия и Овидия.
– Это древнеримские поэты, – поясняет он, – которые рассказывали о превращении людей в деревья.
По вполне понятной причине мне становится жутко. А ему хоть бы хны! Дженнифер, подростки, ставшие мутантами, массовая гибель людей на границе – он словно все забыл. Сейчас ему важны только нимфы, развратные боги и давно забытые философы, о которых он теперь громко разглагольствует.
– Помните, что говорил Гегель: «Природа – это застывшая мысль»! Господа деревья, вы послужили моделью при создании человеческого интеллекта!
Он спотыкается о корягу, падает и тут же встает, распаляясь все больше:
– Но мы погрязли в невежестве, мы необразованны и безграмотны! Мы деградируем, и вы увядаете вместе с нами! Дзэами Мотокиё[5] сказал: «В государстве, где народ образован, и слива цветет ярче, и аромат ее слаще. Но там, где образованием пренебрегают, цветы бледнеют и аромат слабеет».
Он останавливается, бьет себя в грудь и поворачивается лицом к югу.
– Mea culpa![6] Но мы всё изменим! Правительство людей поручило мне роль посла. Моя миссия – восстановление культуры и взаимопонимания! Возрождение всего, чему вы нас научили!
Продолжая идти, он рассказывает им о музыканте по имени Орфей, песни которого заставляли деревья сойти с места и следовать за ним. Вспоминает о Шекспире и призрачном лесе, который шел к некоему Макбету, неся ему смерть. Потом, совсем разойдясь, выкрикивает проклятья какого-то буйного и кровожадного Ронсара:
Затем отец переходит к рассказу о римском императоре Юлии Цезаре, который приказал своим воинам вырубить Марсельский лес. Но топоры вдруг обрушились на самих солдат, потому что деревья сговорились с деревянными топорищами.
Я смотрю на отца с тревогой. Это очень остроумно – подать деревьям такую идею… Пока то, что он называет «возобновлением диалога» и «восстановлением памяти», – это сплошные истории о массовых убийствах и колдовстве. Если деревья к нему прислушаются, то мы вряд ли выберемся живыми из этих джунглей!
– Ныне вы объявили нам войну, и это вполне естественно! Законная самооборона! Мы отравили землю химическими удобрениями, которыми поливаем почву без всякого контроля, потому что сельское хозяйство производит только биотопливо для наших машин! Мы атаковали вас изнутри генетически измененными веществами, которые своими мутантными генами разом уничтожили опылявших вас пчел! Мы приняли экологические законы, чтобы защитить вас, тогда как вы уже приговорены к смерти! Да, мы заслужили то, что с нами сейчас происходит!
Он замолкает на минуту, испуганный эхом собственного голоса. Теперь остается лишь дожидаться, пока нам на головы рухнет какое-нибудь дерево, подтвердив его правоту.
– Но вспомните, что в дохристианские времена люди боролись за вас! – продолжает он, свернув налево. – Битва деревьев, знаменитое сражение между друидами: теми, кто хотел навязать культ Солнца-Аполлона, и теми, кто пытался сохранить тайну древесного алфавита… Тайну, которую вы нам подарили! «Beth – Luis – Nion», что значит «Береза – Рябина – Ясень». Древние сокровенные знания! Алфавит устанавливал связь между деревьями и месяцами года, это был священный календарь, дававший власть над природными стихиями… Смотри! – прерывает вдруг он сам себя.
Отец с гордостью указывает на нечто похожее на гигантскую слоновью ногу, полую внутри, не меньше тридцати метров в окружности и вдвое больше в вышину. Это дерево господствует над соседями, давя их кроны своими могучими ветвями.
– Вот он! Тот самый тис! Полное слияние – это он!
Он переводит дух, пока я с восхищением смотрю на темно-зеленую крону и гроздья красных семян.
– На самом деле это два дерева – мужское и женское, которые полностью срослись. Им не меньше двух тысяч лет. И у них одно на двоих имя: Райский тис. В память о земном райском саде, созданном Богом для Адама и Евы. Иди со мной и ничего не бойся.
Отец подталкивает меня внутрь, в центральную полость, где легко поместилось бы человек пятьдесят. Он рассказывает историю этих двух деревьев, которые, возрастая, на протяжении веков сближались друг с другом, постепенно становясь полыми внутри. Они срослись корой и растворили все, что их разделяло, войдя друг в друга и образовав единый ствол, внутреннее пространство которого стало святилищем древних богов.
Прерывающимся голосом отец перечисляет все, чем служила эта живая пещера в прошлом: друидическим алтарем, христианским храмом, синагогой, мечетью, укрытием чернокнижников… Здесь находят кости, предметы из камня, полусгнившие деревянные фигурки, позеленевшие металлические украшения, изъеденные ржавчиной и влажным перегноем, – все эти древние религиозные атрибуты, давно истлевшие и питающие корни растений.
– Ты уже был здесь, пап?
– Только читал об этом месте в книге. В «Разуме деревьев», великолепной энциклопедии ХХ века. Мне не удалось сохранить ни единого экземпляра: ее сочли слишком опасной.
Он бережно гладит наросты двойного тиса, где еще видны многочисленные следы от гвоздей.
– Я так много думал о нем… Это священный союз Инь и Ян, женского и мужского начала, которые, не потеряв своих различий, образуют Целое…
Отец оборачивается и прислоняется к стволу, лицом к солнечному лучу, играющему с листвой в высокой кроне над нашими головами.
– Ну а тебе, Томас? Что говорит тебе этот тис?
Он произносит эту фразу слишком непринужденно, и потому она звучит фальшиво. Я молчу. Уж не намек ли это на видения, которые посылал мне дуб с картины Бренды? Но откуда отец может знать об этом?
– Старайся уловить мысленные образы, – настаивает он. – Скажи ему, что он представитель своего рода, а ты – представитель рода человеческого. Объясни ему ваши роли. Погрузись в его память. Спроси, чего он ждет от нас.
Я киваю. Отказ вызвал бы подозрение. В конце концов, может, отца просто впечатлило то, как я сумел проникнуть в устройство доступа на воротах. И он думает, что если я прошел через электронную систему, то могу пройти также и через систему сокодвижения. Мне надо всего лишь попытаться. Если даже я что-нибудь уловлю, то всегда смогу сказать, что ничего не слышал, сохранить тайну.
Я прикладываю ладони к стволу и закрываю глаза. Стараюсь мысленно проникнуть в молекулы дерева и передать ему свое сообщение. Я уже проделывал нечто подобное – с жировыми клетками, моими и Дженнифер.
– Что-нибудь слышишь?
– Нет, папа.