Дидье ван Ковелер – Война с деревьями начнется тринадцатого (страница 11)

Лили серьезно кивает, накручивая на палец свой черный локон.

– А дальше? – спрашивает она жадно.

– Пока она это говорит, разверзается земля. Ее ноги превращаются в корни, кожа – в кору, а кости – в ствол, сохраняя в середине свою мягкость…

– Обожаю, – шепчет министр, томно проводя кончиком языка по губам. – Во что она превратилась?

– В мирровое дерево.

– Продолжайте…

– Она плачет, и капли смолы стекают по стволу дерева. Эти слезы драгоценны: мирра, сочащаяся из коры, на долгие века сохранит имя девушки.

Лили Ноктис молча аплодирует.

– Ну вот и все. Мы поняли друг друга, Робер. Надо напомнить деревьям об их человеческих корнях. Ведь столько людей некогда превратилось в растения…

– Простите, но неужели вы думаете, что если я увижу мирровое дерево и расскажу ему, что его смола носит имя девушки, совершившей кровосмешение, то оно откажется уничтожать нас?

Она встает с трона и с вызовом бросает:

– Уничтожить человеческий род – значит уничтожить мечту, которая одушевляла деревья. Разве не так? Без воображения поэтов у лесов не будет души. Эту истину желательно им напомнить, при условии, что мы сами ее не забыли.

– Госпожа министр, правильно ли я понимаю, что вы поручаете эту миссию мне? – спрашивает он дрожащим голосом.

Она не спеша делает глоток шампанского и, испытующе глядя на него, произносит:

– Зовите меня просто Лили. Похоже, нам предстоит много времени провести вместе.

Она встает и подает ему руку. Он ведет ее к столу. Никогда я не видел его таким свободным. Таким уверенным, сильным, почти красивым… Я разрываюсь между восхищением, ревностью и страхом.

Открывается дверь, и появляются два официанта с подносами, прикрытыми стеклянными колпаками; за ними следует слуга с серебряным ведерком в руке, в котором лежит бутылка вина.

– «Шато Нарко» урожая 2024 года, – объявляет министр. – Ваше любимое вино, если я не ошибаюсь?

– Это отмечено в моем досье? – хмурится он.

– Я не упускаю ни одной детали, касающейся мужчин, которые мне нравятся, – отвечает она нежно. – Но вы вправе меня удивить.

– Я бросил пить.

– Знаю. А зачем? Это ничего не изменит в вашем досье. Вы не сможете подняться с социального дна, учитывая ваше прошлое. Вам не светит ни продвижение по службе, ни рост зарплаты, ни пенсия.

Он напрягается, его лицо каменеет.

– Просто я думаю о жене и сыне, вот и все. И больше не хочу, чтобы они терпели меня пьяного.

– Как угодно. Но если вашему нёбу отказано в удовольствии, остается запах. Вдохните хотя бы этот аромат.

Слуга наполняет бокал Робера Дримма на треть. Тот подносит его к лицу и, закрыв глаза, вдыхает запах.

– Действительно великолепно, – говорит он. – Жаль.

И ставит бокал на стол. Слуга наливает вина министру.

– Расскажите о вашем сыне, Робер.

Вздрогнув, он открывает глаза. Лили мягко кладет руку на его ладонь. Робер молчит.

– Томас – чудесный мальчик, – подбадривает она. – И очень похож на вас. Не столько внешне, сколько характером. Какая досада, что его мать вечно встревает между вами… Было бы здорово превратить ее в дерево, правда? Какое ей ближе всего?

Он улыбается, смущенно пожимая плечами.

Лили продолжает:

– Наверное, бревно. Шутка. Я вовсе не желаю ей зла. Но печально, что она всеми силами мешает вам с сыном быть вместе…

– У нее ничего не получится, – уверенно возражает Робер.

– Ошибаетесь. Родительские права принадлежат ей, а не курильщику и алкоголику, даже если он бросил пить и только иногда тайком покуривает. Так уж устроено общество, Робер. Вы всегда будете изгоем, неудачником, жертвой. Если только я не возьму вас под свою защиту. Но это надо заслужить.

Она подает знак официантам снять крышки с подноса. На тарелках лежит зеленоватая масса.

– Пюре из листьев лавра, – поясняет Лили. – Сейчас это самое опасное в мире угощение. Не станете рисковать? Или сможете его обезвредить?

Подперев руками подбородок и пристально глядя на тарелку, Робер произносит медленно и торжественно:

– Дух нимфы Дафны! Спасаясь от преследований бога Аполлона, ты превратилась в лавровое дерево. Заклинаю тебя: примири свою природу с нашей смертной плотью. Вспомни, как милосердный Аполлон, признав свое поражение, сделал тебя символом победы. Будь же достойна лаврового венка, коим коронуют военачальников, и стань съедобной.

Он берет вилку и медленно опускает в зеленое пюре. По знаку Лили Ноктис официант убирает тарелки.

– Не будем подвергать себя бессмысленному риску, – улыбается она. – Я слишком нуждаюсь в вас, чтобы так быстро потерять.

Он бледнеет, берет свой бокал и подносит к носу. Делает несколько вдохов, затем замечает:

– Вы говорили о трех испытаниях, госпожа министр. Это было первое?

– Именно так.

Она приказывает официантам выйти, вынимает из своей черной бисерной сумочки старый заржавленный ключ и кладет перед гостем.

– Второе испытание – забыть на время обо всех, кроме меня, а третье – догадаться, что открывает этот ключ.

Повисает напряженная пауза. Изображение перед моими глазами мутнеет и дрожит.

– То, что я вам сейчас сказала, не всем бы понравилось, – тихо произносит она, подняв глаза вверх, туда, где находится мое сознание.

– Это ключ от ворот? – спрашивает он, умалчивая о втором испытании.

– Не надо торопиться, – советует она, вставая.

Она подходит к нему в своих черепаховых лодочках на высоких каблуках и берет за руки. Он встает к ней лицом к лицу. Их разделяет три сантиметра, и ее грудь касается его груди.

– Если бы ваш сын был здесь, что бы вы сделали, Робер?

– Не понимаю вопроса, госпожа министр.

– Думаю, что, несмотря на юный возраст, он влюблен в меня. Нельзя смеяться над чувствами подростка. Мы должны быть разумными, господин Дримм.

Она отступает.

– Или очень осторожными, – бормочет он, делая шаг вперед и снова сокращая дистанцию между ними.

Она обвивает его руками.

– Я не буду против, если вы проявите инициативу. К тому же если сознание вашего сына и забредет сюда, пока он спит, то, проснувшись, он забудет все, что видел. Правда?

– Это было бы весьма желательно. – Робер обнимает ее за талию.

Она уклоняется от поцелуя, откидывая голову:

– Если бы он нас сейчас слышал, что бы вы ему сказали?

– Не знаю, а вы?

– Спокойной ночи, – отвечает она, глядя на люстру.

Потом Лили щелкает пальцами, и свет гаснет.