Дидье ван Ковелер – Конец света наступит в четверг (страница 28)
– Никак не могла заснуть, – говорит Бренда, словно оправдываясь.
На картине изображен огромный дуб, все ветки которого вытянуты вправо, чтобы удержать маленькую девочку, падающую с его вершины. Теперь я понял. Та же властная сила, которая загнала в моего медведя дух Пиктона, потому что я был его убийцей, заставила министра проникнуть в кенгуру, принадлежащего женщине, которая нарисовала смерть его дочери.
– Ладно, – бросает Бренда с ожесточением. – Если это не фокус, то почему сегодня утром я слышала голос Вигора, а голоса Пиктона вчера не слышала?
Я объясняю. Она не была знакома с Пиктоном, между ними не было эмоциональной связи.
– А какая связь с Пиктоном была у тебя?
– Не рассказывай ей! – ревет медведь.
Я сочиняю на ходу:
– Однажды учительница физики пригласила его на урок, чтобы мы могли задать ему вопросы. Другие ребята подсмеивались над ним, потому что он был совсем дряхлый маразматик, а я ему посочувствовал, и между нами возникла симпатия.
– Не слишком лестно, но правдоподобно, – комментирует профессор.
– И в результате, – заключает Бренда, – когда он умер, он выбрал тебя… Но это же полная чушь, Томас, подумай сам! – она срывается на крик. – Я потеряла всех, кого любила! Если бы после смерти всё было так, как ты говоришь, в этом кенгуру сейчас обитала бы вся моя семья, а не идиот-министр, с которым я и двумя словами не перемолвилась!
Я опускаю глаза. Мне больно, что я не могу сказать ей правду. И стыдно обманывать ее доверие. Вдруг, узнав, что я убил человека, она бы не оттолкнула меня? А может, даже и полюбила бы… С женщинами никогда не знаешь, как всё повернется.
– Сейчас ставка в игре не твоя любовь, – брюзжит Пиктон, – а моя безопасность. Если кто-нибудь узнает, где находится мое тело, и снимет с него чип, всё будет кончено, сам знаешь.
– И если он со мной разговаривал, – продолжает Бренда, указывая на кенгуру, – почему теперь молчит? Почему больше не двигается?
Вздохнув, я развожу руками. Вот такая разница между физиком из Академии наук, пусть совсем старым, и чемпионом по менболу, отупевшим от сытой министерской жизни. Один сразу научился использовать неодушевленную материю. Другой распался под воздействием враждебных молекул, которые исторгли его, как инородное тело.
– И почему всё это случилось именно со мной? У меня что, без этого в жизни мало проблем?
Я сочувствую, но молчу. Не думаю, что министр сам выбрал кенгуру в качестве своего последнего пристанища. Это переживания Бренды привели его сюда. Хотя логичнее было бы, чтобы он вселился в моего Бориса Вигора из латекса. Ведь накануне смерти министр пообещал вызволить из тюрьмы моего отца. Да и возродиться в игрушке, изображающей тебя самого, должно быть, намного проще. Но с другой стороны, ведь его попросили позвонить Бренде, если он что-то узнает о моем отце. Во мне вдруг вспыхивает надежда.
– Погоди радоваться, Томас, – говорит из-под свитера профессор. – Если Борис умер ночью, а его дух свободно перемещается, это значит, что с него до сих пор не сняли чип. И это здесь самое странное.
– Почему?
– В его чипе накоплено 75 000 йотт: он отмечал свой рекорд месяц назад. Правительство не может пренебречь такой колоссальной энергией.
– Может, они собираются снять чип в торжественной обстановке?
– У меня нет такой информации, – говорит Пиктон. – Я знаю лишь одно: сознание Бориса захвачено молекулами этого кенгуру. И чип, оставленный в мозге мертвеца, каждый час теряет тысячу йотт.
– У тебя телеконференция с твоим медведем? – осведомляется Бренда, наливая себе стакан виски. – У вас это получается уже на расстоянии?
Я не решаюсь признаться, что профессор прилеплен к моему животу на месте жировых складок. Такого количества чудес за один день ей не пережить. Она делает глоток, закрывает на секунду глаза, потом продолжает:
– Послушай, дружочек, я говорила, что я рационалистка, но добавлю: при этом не идиотка. Я видела, что твой медведь и мой кенгуру шевелятся. И даже слышала голос Брендона. Этому есть только одно объяснение: скрытые возможности мозга. Телекинез, способность силой мысли двигать предметы на расстоянии. Такие эксперименты уже проводятся лабораторно. Всё дело в электромагнитных импульсах мозга, которые способны воздействовать на материю. Опыты это подтверждают, но наука официально не признает, потому что получается не всегда…
Я не мешаю Бренде разглагольствовать: ей легче, когда она находится в кругу знакомых понятий.
– Следовательно, мы сами невольно создаем этот феномен. А потом наше подсознание убеждает нас, что мы слышим, как разговаривают призраки. В действительности мы сами программируем предмет, заставляя себя поверить, будто в нем возродился мертвый. Так мы удовлетворяем свои нереализованные желания и избавляемся от страхов. Ты следишь за моей мыслью?
Я не слушаю ее. До меня вдруг доходит: ведь и Пиктон, как Борис Вигор, теряет 1000 йотт в час с тех пор, как чип разряжается в его трупе, и последствия этого могут быть очень тревожными.
– Не беспокойся, – утешает профессор, уловив мою мысль. – Теряется энергия, повторно используемая в механизмах, а не интеллект и память. Я – живое тому доказательство, если можно так выразиться спустя сорок часов после смерти. Но ты прав: надо реанимировать, не теряя времени, дух этого кретина Вигора. И выявить его послание, если оно у него есть.
Бренда аккуратно садится на пуф как можно дальше от своего кенгуру. Бренда, Брендон… Должно быть, в детстве она чувствовала себя очень одиноко, если придумала себе такого Волшебного принца. Вот я никак не называл своего медведя. Он был просто частью обстановки.
Бренда, к которой благодаря виски вернулось самообладание, размышляет вслух:
– А что, если провернуть кенгуру в машине в режиме деликатной стирки при 30 градусах?
Не дожидаясь ответа Пиктона, я протестую:
– Ни в коем случае! Борис нам нужен. Посади его перед картиной рядом с дочерью. Около нее он очухается быстрее.
Она выпрямляется, явно раздраженная.
– Томас, ты слышал, что я только что говорила? В этом кенгуру нет никакого Бориса Вигора! Это проявления нашего подсознания!
– Ясное дело: ты думала о Борисе, ты нарисовала его дочь, и он появился здесь, потому что его вызвал твой мозг. Я с тобой совершенно согласен.
Она обнимает себя за плечи, словно ее знобит. Ей не нравится, что я перевернул по-своему ее рациональное объяснение. А может, именно этого она и ждала.
– У тебя есть сегодня дела, Бренда?
– Несколько бесполезных кастингов, а что?
– Послушай, у меня идея. Раз у нас с тобой одна и та же проблема с мозгами, значит, и решать ее надо вместе. Ты мне доверяешь?
Мимолетная гримаса ясно означает: «Разве у меня есть выбор?»
– Сейчас мне надо бежать к диетологу, но я очень быстро с ним разберусь и скоро вернусь. Я тебе позвоню.
Я подхожу к ней. Она неловко сидит на краешке пуфа – усталая и такая трогательная. Ее руки зажаты между коленями, лицо не накрашено, глаза покраснели от бессонницы. Я кладу ей руки на плечи и говорю:
– Держись, Бренда. Я здесь. В смысле, я-то существую.
– Окей. Но позволь заметить, что, если бы ты существовал где-нибудь подальше, моя жизнь была бы намного спокойнее.
Я воспринимаю это как комплимент и со всех ног бегу домой.
Я застаю мать за макияжем. Нанося тени на веки, она радостно объявляет, что отцу помогли. По ее просьбе в дело вмешалось Министерство игры в лице господина Бюрля. «Пришлось задействовать свои связи», – поясняет она, отводя взгляд от моего отражения в зеркале. Господин Бюрль подтвердил, что наблюдение заканчивается и что он добился перевода ее мужа в вытрезвительную одиночную камеру в Министерстве благосостояния. Теперь его ждет бесплатный обязательный курс дезинтоксикации для невиновных, арестованных в состоянии опьянения.
Я чувствую толчок в живот. Медведь явно этому не верит, да и я тоже. Необходимо действовать, но сначала решим одну проблему.
– Из-за него я чуть не умерла от страха, – говорит мать, подкрашивая карандашом брови. – Больше я этого не допущу! Я расставлю все точки над «i», когда он вернется.
– А когда он вернется?
– Курс детоксикации длится 24 часа: пусть этим пользуется! Я раз и навсегда положу конец его саморазрушительным нарциссическим извращениям! Но есть и хорошая новость: мой воскресный везунчик вышел из комы. А где костюм?
Я не сразу понимаю, о чем речь.
– Из химчистки! – нервничает она. – Мой бежевый костюм!
Я сочиняю на ходу:
– Там была очередь.
– Но мне больше нечего надеть! Я же не могу появиться перед доктором Макрози с пятном на костюме!
– Но ведь это я его пациент?
Она ошеломленно смотрит на меня. В первый раз в жизни я ставлю ее на место. Пусть привыкает: это побочный эффект моих новых способностей.
– Мам, давай скорей! Иначе я опоздаю.
Я протягиваю ей ключи от машины. Она молча берет их, заканчивает макияж, натягивает пиджак и, совершенно сбитая с толку, идет за мной следом.
Как же здорово становиться мужчиной. Это не компенсирует отсутствие отца, но у меня возникает ощущение, что таким образом я за него мщу.
28
В круглой одиночной камере на шестом подземном этаже стоит Робер Дримм. Он привязан к вращающейся металлической платформе, по периметру которой установлено шесть плазменных экранов. Платформа перемещает Дримма от одного экрана к другому. Шлем с электродами регистрирует посредством чипа мысленные образы, страхи, фантазии, кошмары, которые возникают в его мозгу, и синхронно проецирует их в формате 3D на эти экраны. Дримм хочет закрыть глаза, чтобы не видеть своих материализовавшихся страхов, но специальные скобы не дают ему опустить веки. Он кричит, но его сорванный голос уже не может заглушить детского плача, который несется со всех экранов: «Папочка, помоги, не бросай меня!»