Дидье ван Ковелер – Конец света наступит в четверг (страница 29)

– Это называется «сеанс ПС», – поясняет Оливье Нокс. – Пытка страхом.

Облокотившись на решетку камеры, он бодрым тоном комментирует происходящее, четко выговаривая слова, как гид перед группой туристов.

– Эта пытка обходится без палачей, физического насилия, увечий… Никакой грязи и очень эффективно. Испытуемый обычно ломается уже через час и выкладывает всё, что мы хотим знать. За исключением тех случаев, когда он ничего не знает, как твой отец. Уже пятнадцать часов его изводят собственные кошмары. Еще немного, и сердце не выдержит.

Молодой человек улыбается, накручивая на пальцы длинную прядь черных волос, и глаза его загораются зеленым огнем.

– Тебе скоро станет ясно, Томас, кто толкает его в могилу: ты сам.

На экранах видно, как вдоль заграждения из колючей проволоки бежит, задыхаясь, толстый неуклюжий подросток. Картина меняется: вот два солдата в белых халатах зажимают в стальные тиски его жировые складки. А вот его закрывают в газовой камере с полотенцем вокруг пояса. Вот его морят голодом, привязывая к стулу перед огромным куском мяса. Вот его держат с двух сторон, он пытается вырваться, но в это время огромный шприц всасывает в себя сначала его жир, потом глаза, зубы, мозг…

– Поторопись, Томас, скорее освободи его. Или страх за тебя окончательно лишит его рассудка.

29

Я просыпаюсь, как от удара. И обнаруживаю, что лежу в одних трусах на медицинской кушетке доктора Макрози. В кабинете звучит тихая музыка, а надо мной горит инфракрасная лампа. Мой медведь, скрытый под ворохом одежды, сваленной на стуле, с тревогой спрашивает, что мне снилось. И добавляет, что уже десять минут ждет, когда придет диетолог и осмотрит меня.

– Наверное, тебе снился кошмар, – говорит он. – Ты кричал: «Папа! Папочка!»

Я снова закрываю глаза. В голове вертятся обрывки картин и звуков. Вспоминаю ощущение дикого страха – то ли своего, то ли папиного – не знаю…

Дверь открывается, и загорелый энергичный тип с кудрявой головой входит в кабинет, на ходу надевая перчатки из латекса.

– Итак, молодой человек, как тебя зовут, как жизнь молодая?

Я приподнимаюсь на локте.

– Томас, доктор.

– Отлично. Смотри-ка, диета, на которую посадила тебя твоя мать, дала очень хорошие результаты, просто невероятно! Скажи, ты доволен?

Он приближает лампу к моему лицу, заставляет меня открыть рот, осматривает язык, ощупывает живот, потом объявляет, присаживаясь на край винтового табурета:

– Только радоваться тут нечему, мой мальчик. Наоборот. Ты видел, какой прогноз соотношения мышечной и жировой массы дало тебе Зеркало Будущего. Чем быстрее теряешь вес, тем быстрее его набираешь, это закон. Поэтому ты должен находиться под врачебным контролем в интернате диетического питания, в дружественной атмосфере среди сверстников, имеющих ту же проблему. Уничтожить склонность к ожирению можно только до наступления полового созревания, потом уже будет поздно.

Он похлопывает меня по плоскому животу.

– Иначе, когда станешь взрослым, – продолжает он, – тебе останется одна дорога – в Общество анонимных толстяков. Это собрание, на котором вы садитесь в кружок и говорите: «Привет, меня зовут Томас, я вешу сто тридцать килограммов и уже шесть месяцев не ем сахара». Все хлопают, тебе это льстит, но проблемы не решает. К счастью, у тебя есть привилегия – пройти курс лечебного голодания. Скажи спасибо родителям. Это дорогой метод, они, должно быть, многим пожертвовали, чтобы его оплатить, поэтому ты должен быть на высоте. Договорились? Давай, одевайся, – заключает он, снимая перчатку с одной руки, – твоя мама ждет нас, чтобы заполнить документы.

– Люси Уол, Каролина Картер, Фрэнк Сорано, – перечисляет медведь, скрытый под ворохом моей одежды. – Назови ему эти имена.

Я слушаюсь, не задавая лишних вопросов. Доктор Макрози, начавший стягивать перчатку, так и застывает с торчащим резиновым пальцем в руке.

– Эти трое умерли по его вине, – уточняет медведь. – Анорексия и самоубийство. Они сейчас рядом со мной. Здесь также Нэнси Ламонд двенадцати с половиной лет. Доктор сказал ей, что, если она растолстеет, отец перестанет ее любить. Она поверила – и бросилась под автобус. Передай ему это.

Я передаю. Натянутая перчатка вдруг с хлопаньем срывается с руки.

– Кто… Кто тебе это сказал? – запинаясь, лепечет доктор Макрози.

Пиктон молчит. Но теперь я и сам справлюсь.

– Хотите, чтобы я рассказал это полиции, доктор? Нет? Ладно. Тогда план у нас такой. Вы сейчас скажете моей матери, что мне не нужно ехать в ваш лагерь. И напишете справку, что поручаете доктору Бренде Логан осуществлять за мной врачебный контроль. Именно она будет решать, куда и когда мне ехать. Также у нее будет право освобождать меня от занятий в коллеже, если это потребуется для моего здоровья. Пишите.

Сильно побледнев, он достает блокнот из кармана халата и начинает писать. В его голосе бесследно исчезли энергичные модуляции.

– Я не понимаю… Ты хочешь, чтобы я назначил доктора Логан твоим личным диетологом?

– Точно.

– Но… неужели это мать рассказала тебе о тех детях?

– Не ваше дело. Вы должны порекомендовать ей доктора Логан, вот и всё. Объясните, что она даже лучше вас. Тем более мы соседи, это очень удобно.

Его ручка застывает в воздухе.

– Логан… Не ее ли мы лишили лицензии на совете Коллегии?

– Да-да, потому что она отказалась выдать своих депрессивных больных. Восстановите ее.

– Ты, наверное, шутишь?

– А похоже? Или вы ее восстановите, или вылетите сами. А с учетом тех доказательств, что у меня есть, еще и сядете пожизненно в тюрьму.

Он пристально смотрит на меня. Его красивое загорелое лицо искажено от страха и ненависти.

– Маленький негодяй, – цедит он сквозь зубы. – А чем ты докажешь, что не заявишь на меня потом?

– Мне плевать на вас, доктор. Меня интересует только Бренда. По рукам?

Он качает головой и, кусая губы, начинает писать в блокноте. В общем, я это гениально придумал. Профессор Пиктон со мной соглашается.

– Возьми у него проездной на такси, – прибавляет он. – Пошли машину за Брендой, тогда он представит ее твоей матери и сразу же передаст тебя ей. Вы с Брендой должны сделать одно очень важное дело, связанное с твоим отцом, и как можно быстрее.

Я даю новые указания диетологу и достаю свой мобильный телефон. Вздыхая через каждую цифру, он диктует мне свой номер. Я заказываю такси за его счет, потом предлагаю ему подождать меня в кабинете, пока я одеваюсь.

Как только он выходит, я звоню Бренде, чтобы объявить ей хорошую новость. Она с волнением сообщает, что кенгуру снова задвигался перед картиной. Каждые тридцать секунд он произносит «Айрис».

– Великолепно, – заключает Пиктон, – нам удается поддерживать его в рабочем состоянии. Теперь, когда он стабилизировался внутри материи, у нас есть время заняться остальными делами.

– Томас, я схожу с ума…

– Я с тобой, Бренда, – говорю я решительно. – Я отправил к тебе такси и теперь беру всё в свои руки. С этого момента мы можем видеться открыто: ты назначена моим диетологом.

– Это и есть решение проблемы? – спрашивает она скептически.

– Поверь, я контролирую ситуацию.

Я говорю таким убежденным тоном, что сам начинаю в это верить. Тут вмешивается профессор:

– Скажи ей, чтобы перед отъездом она убрала Бориса в морозилку.

– В морозилку? Зачем?

– Я ему не доверяю. Потом объясню.

30

Надев свитер, который теперь болтается поверх моего плоского живота, и закатав медведя в куртку, я вхожу в красивую, ярко освещенную комнату. Доктор Макрози с осунувшимся лицом мается в кожаном кресле, а вокруг висят дипломы и фотографии с дарственными надписями звезд, которые обязаны ему своей великолепной формой.

– Хорошо, теперь позовите мою мать.

Он смотрит на меня с ненавистью.

– Она обо всем знает, так ведь? Это ее план?!

Я вежливо советую ему заткнуться. Если он хоть словом обмолвится о том, что я его шантажирую, – ему конец. А уж если он снова вздумает мучить детей якобы ради их блага… Мои предписания просты: отныне он будет рекомендовать только натуральный сахар, родительскую любовь и тренинг по управлению собственным убиквитином. А иначе я сдам его полиции, и его приговорят к двум тысячам лет тюрьмы с минимальным сроком отсидки сто лет.

– Ты знаешь об убиквитине? – волнуется он, будто я всему миру разболтал страшную тайну.

– Вот доказательство того, что он действует, – говорю я, показывая свой плоский живот. – Но это ничего не стоит, поэтому вы о нем и не рассказываете. А вместо этого дерете деньги за лечение, которое убивает пациентов!

– Доля успешных случаев составляет девяносто три процента! – рявкает он.

– Семь процентов умирают толстыми. А остальные умирают после того, как похудеют.

– Ты просто чудовище! – вопит он.

В страхе, который я у него вызываю, есть что-то похожее на уважение, поэтому я не обижаюсь. И, приосанившись, расправляю плечи.