Дидье ван Ковелер – Конец света наступит в четверг (страница 26)
– Я могу сделать то же самое, но время еще не пришло. У вас есть выбор, Борис. Умереть, лишившись чипа, как любой человек, и тогда единственное, чем вы сможете утешаться, – это бесперебойная работа механизмов, питающихся накопленной вами энергией. Или умереть, сохранив чип, то есть целостность и неприкосновенность вашей души, свободной лететь куда угодно. И передавать мне информацию.
– А с какой стати моя душа будет это делать?
– С такой, что, если она меня разочарует, я прикажу эксгумировать ваше тело и лишу вас свободы, отправив чип на переработку.
– А если я предпочту жить, а не умереть? – вызывающе произносит Борис, в котором вдруг проснулось чувство собственного достоинства.
Нокс снова тянется к засахаренным фруктам.
– Я подчинюсь. Но зачем тянуть, когда Айрис ждет вас? Вы правда хотите, чтобы она продолжала страдать в одиночестве? Предпочитаете по-прежнему изображать довольного жизнью, энергичного, беззаботного субъекта? Быть живым символом всех этих фальшивых ценностей? Если я оставлю вас наедине с вашей совестью после того, что вы узнали и испытали сегодня ночью, не пройдет и суток, как вы сломаетесь. А я могу помочь вам избежать самоубийства, на которое вы, с вашей чувствительной натурой, просто обречены. Бесполезного самоубийства, которое не сможет соединить вас с Айрис… Но мое предложение действительно еще тридцать секунд.
Борис Вигор машинально бросает взгляд на часы и начинает ходить взад-вперед по огромной гостиной, выдержанной в кремовых тонах.
– Если я вас правильно понял, вы предлагаете убить меня для моего же блага?
– Главным образом для блага вашей дочери.
– А где гарантии?
Оливье Нокс вздыхает и продолжает чарующим голосом с ноткой глубокой грусти:
– Не хочу настаивать, Борис, но не думайте, что тот мир, где находятся дети, похож на летний лагерь… Эти детские души ужасны, предоставлены своим инстинктам, они не имеют никаких ориентиров и не ограничены никакими запретами. Там сильные пожирают слабых, надеясь, что, получив больше энергии, смогут наладить связь с живыми. Ваша дочь – крошечная хрупкая душа, и, если вы ее не защитите, другие не замедлят с ней расправиться, узнав, что она так востребована среди живых. Исполните же свой отцовский долг, Борис.
Опустив голову, министр ходит кругами по комнате. Он уже принял решение, но тянет время.
– Думаете, из меня получится хороший покойник? – спрашивает он робко.
– Там мы остаемся такими же, Борис. Посмотрите на несносного Пиктона с его характером нервного питбуля. Считаете, он изменился?
Борис Вигор останавливается перед зеркалом и пристально смотрит на себя, как смотрят на отчий дом, который собираются покинуть навсегда.
– Вы проиграли только один матч за всю вашу карьеру, Борис. В потустороннем мире вы станете победителем, я в этом убежден, иначе не посылал бы вас туда с миссией… Итак?
Вигор отрывает взгляд от зеркала, оборачивается к молодому человеку в черном костюме и пристально смотрит на него, будто надеется увидеть свое отражение в изумрудно-зеленых глазах.
– Не хочу вас торопить, но осталось всего шесть секунд. Итак: да или нет?
Министр оттягивает воротничок, ему трудно дышать.
– Конечно, да, но…
Он безуспешно пытается напрячь мозг. Ему кажется, что он упускает что-то важное.
– А что будет с моей женой?
– Ее просто отключат от аппарата искусственного дыхания, – успокаивает Оливье Нокс.
Борис качает головой, на его лице по-прежнему тревога.
– А как вы меня убьете? Я не хочу, чтобы моя смерть выглядела как самоубийство: тогда меня запомнят трусом. Но это не должно быть и слишком болезненно…
– Вы предпочитаете умереть от аккорда ми или аккорда ре?
– То есть?
– От сердечного приступа или от инсульта? У вас есть выбор.
– Я ничего в этом не понимаю. Делайте как лучше.
– Тогда предлагаю вам догадаться.
Оливье заворачивает рукав, нажимает на циферблат своих часов, и тот распадается на две половинки. Затем вынимает из галстука булавку и, пробежав острым концом по шести клавишам, проигрывает мелодичные аккорды. Министр хватается за голову.
– Опять проиграл, – бормочет Нокс. – Всё-таки сердечный приступ не так губителен для души.
Скорчившись, Борис Вигор падает на ковер. Оливье Нокс наклоняется над трупом с успокаивающей улыбкой.
– Не забудьте условие нашего договора, господин министр. Найдите чип Пиктона, и я верну вашу дочь. Но если вы попытаетесь обмануть, я отниму ее у вас навсегда. И вы станете еще более одиноким, чем при жизни.
Он выпрямляется и идет к низкому столику за новым лакомством. Набив рот, он оборачивается и смотрит в угол комнаты.
– Всё в порядке, Томас Дримм? Я чувствую твое беспокойство. Беспокойство из-за того, что происходящее перестало тебя беспокоить. Я ошибаюсь? Да, мой милый, ко всему привыкаешь. Пока ты спишь, идет твое обучение. Тебя влечет ко мне, к воплощению Зла. Ты поднимаешься к истоку, чтобы научиться плавать в темных водах. Всё, что ты сейчас познаешь, но сразу забудешь, готовит тебя помимо твоей воли к нашим будущим схваткам. Мне не терпится. И чувствую, что тебе тоже. Ну, возвращайся домой.
Острием булавки он трижды касается шестой клавиши на циферблате своих часов. Три одинаковые ноты гонят меня обратно в ночь. По воле ветра, равнодушно, без цели… Как высохший лист, оторвавшийся от дерева.
В этом образе заключен весь я целиком. Я становлюсь опавшим листом с прожилками, потерявшими сок, с порыжелыми и неровными зубчатыми краями… Я ощущаю себя в каждом листе, сорванном ветром, и
Гигантская метла добавляет мне цвет. Не метла, а кисть. Она замирает, словно в нерешительности, отдергивается, ищет на палитре другой оттенок зеленого, возвращается и доводит меня до совершенства, придав объем и глубину. Чем ярче моя окраска, тем отчетливее я вижу всё вокруг.
Это Бренда рисует меня, возвращая к жизни. Она так красива в своей рваной футболке, заляпанной краской. Ее взгляд сосредоточен. Почему она изобразила меня листом на дубе, который почти закончила рисовать? Может, думать обо мне забыла, переключилась на что-то другое, а я всё равно возвращаюсь в ее картину?
Чем чаще Бренда касается меня кистью, тем сильнее я хочу понравиться ей, добиться ее доверия… Но для этого я должен вернуть себе человеческий облик, только стать лучше: красивым, стройным и сильным. Профессор сказал, что надо использовать сердечные муки, которыми я ей обязан: лихорадочный жар, гнев и разочарование.
В памяти всплывает слово «убиквитин». Белок, уничтожающий жир. Я вдруг оказываюсь в чем-то вроде трубы, где циркулирует какая-то жидкость с огненными шариками. Прожилки моего листа стали волнами подземного потока, который поднимается на поверхность и превращается в гейзер. И я понимаю, что заново восстановил свое тело, тело Томаса Дримма, и что теперь я нахожусь
У‐би-кви-тин! У‐би-кви-тин! Я произношу эти четыре слога как заклинание. И сразу же передо мной выстраивается отряд фиолетовых загогулин. Я слышу свой приказ: «Уничтожьте жиры! Жгите, жгите их!» Моя армия бросается в бой, атакует жировые клетки, берет в окружение, нейтрализует, поглощает… С яростным урчанием рубит их в разноцветные клочья, и вот враг в ловушке, очаги сопротивления окружены… «Уничтожьте всех до одного! Добейте врага!»
Чем меньше остается врагов, тем быстрее растет число моих бойцов. Внезапно раздается сигнал прекратить огонь. И тогда недавние противники сливаются в объятиях, а вокруг под оглушительный звон воцаряются мир, радость и гармония. Осталась только безмятежно текущая река со множеством спокойных притоков, откуда я нехотя выныриваю на поверхность.
27
Моя рука нащупывает будильник. Теплый солнечный луч гладит меня по лицу. Я чувствую необыкновенную легкость и свободу, будто сбросил с плеч тяжкий груз. И радуюсь, что всё это безумие, начавшееся со шторма, когда я лишился воздушного змея, наконец закончилось. Как затянувшийся ночной кошмар.
Я приоткрываю глаза. Медведь неподвижно сидит на своем обычном месте, неловко прислонившись к ящику с игрушками. Я улыбаюсь и снова закрываю глаза. Всё в порядке. Я так пригрелся под одеялом, что хочется урвать еще кусочек сна. Из кухни доносится аромат кофе. Я говорю себе, что отец дома, у матери на работе нет никаких передряг, а я – обычный подросток с лишним весом, красавицей-соседкой, которая не знает о моем существовании, и ненужными игрушками, позволяющими время от времени делать вид, будто я еще не вышел из детства. Я уже готов снова крепко заснуть, но, подумав о Бренде, вдруг чувствую зверский голод.
Потянувшись, я встаю и подхожу к окну, чтобы отдернуть занавеску. На самом деле идет дождь. А солнцем оказалась невыключенная лампа на этажерке. И пожалуй, пахнет не кофе, а только подслащенной кашей из зерновых хлопьев, которая должна придавать мне энергии и подавлять аппетит. Я слышу, как внизу мать нервно разговаривает по телефону со своим адвокатом, выясняя, в какую тюрьму отправили отца.