Дидье ван Ковелер – Конец света наступит в четверг (страница 15)
– Что там делают эти козлы? – бормочет она сквозь зубы, глядя на полицейские машины на тротуаре напротив.
Внезапно дверь нашего дома распахивается, и трое полицейских выводят отца, закованного в наручники. Я съеживаюсь за своей колонной.
– Оставьте меня, – кричит он. – Это какая-то ошибка! Я жду сына с минуты на минуту! Он вернется из коллежа, а дома никого нет…
Я бросаюсь вперед, чтобы помешать им. Но рука Бренды впивается мне в плечо. Я оборачиваюсь. Она отрицательно качает головой.
17
Самый здоровенный полицейский обыскивает отца на заднем сиденье. Второй садится за руль и делает знак третьему, который возвращается в дом и закрывает за собой дверь. Машина резко срывается с места. Через щель в шторах я вижу полицейского, сидящего в гостиной на диване: он явно поджидает меня. Я зажмуриваюсь и утыкаюсь лбом в колонну.
– Это твой отец? – спрашивает Бренда Логан, и теперь ее голос звучит гораздо мягче.
Я не отвечаю, только судорожно хватаюсь за ремень сумки и сжимаю губы, стараясь дышать ровно, чтобы не расплакаться.
– Пойдем.
Она берет меня за руку, и я послушно иду за ней. Я вхожу в ее дом, поднимаюсь по ее лестнице. Я иду как робот. Она приглашает меня к себе. Со мной сейчас происходит настоящее чудо и одновременно – самая ужасная катастрофа.
– Меня зовут Бренда Логан, – говорит она, открывая дверь.
– Знаю.
Она оборачивается, вопросительно подняв бровь. Я объясняю, что видел ее имя на велосипеде и что меня зовут Томас Дримм, о чем свидетельствует надпись на моей сумке.
– Хочешь пить?
– Нет, спасибо.
Я вхожу в комнату, где царит невообразимый кавардак: шмотки, гантели, коробки с красками, незаконченные картины, горы давно не мытой посуды, татами для дзюдо, а в спальне с неубранной постелью – красная боксерская груша, которая видна из моего чердачного окна. На двери висит махровый кенгуру – это такой рюкзачок на молнии для ребенка. Вид у него еще более потрепанный, чем у моего медведя. Увидев этот «привет из детства», я чувствую душевную близость с Брендой. Но тут мне приходит в голову мысль, от которой я холодею: профессор Пиктон может вселиться и в ее игрушку.
– Что он натворил, твой отец?
– Ничего, какое-то недоразумение.
– Это всегда происходит по недоразумению, – уверенно говорит она, опуская на пол велосипедное колесо. – Сядь.
Я ищу, где присесть. Она убирает с пуфика холст, на котором изображен круг в окружении колец. Я не знал, что она еще и художница. Говорю, что смотрится очень красиво.
– Это рак печени. Я была врачом.
Да, знаю. Из своего окна я видел, как пришли типы в униформе и сняли табличку с фасада ее дома. В квартале судачат, что она теперь не имеет права лечить людей, потому что отказалась выдать Службе социальной безопасности своих нервно-депрессивных пациентов. Наверняка из-за этого она и недолюбливает полицию.
– Если твой отец ни в чем не виноват, может, это ты натворил какие-нибудь глупости?
Ее голос вдруг звучит так мягко и с такой надеждой, что к глазам у меня подступают слезы.
– Не знаю, мадам.
– Зови меня Брендой. Ты не знаешь, натворил ли глупости? Или не знаешь, из-за этого ли арестовали твоего отца?
Я отвожу взгляд. Ужасно тянет рассказать ей всё. О воздушном змее, о смерти старика и говорящем плюшевом медведе… Но я не хочу, чтобы у нее из-за меня были неприятности. Поэтому я объясняю, что мой отец – учитель литературы, и он пьет. Бренду это, похоже, не удивляет. Она кладет руку мне на голову. Не из жалости – из солидарности. Будто мы с ней заодно.
– Ты давно живешь напротив?
– Полтора года.
– Я тебя никогда раньше не видела.
Я с сожалением развожу руками, словно это мое упущение. Мне немного досадно, что она забыла о вечере, когда мы одновременно пришли выбрасывать пустые бутылки, позвякивавшие в пакете у каждого из нас. О взгляде, которым мы обменялись, об улыбке, которая говорила, что мы понимаем друг друга без слов… Ну да ладно. Просто я опять нафантазировал себе лишнего. Она добавляет:
– Имей в виду, я никогда никого не замечаю.
Бренда наклоняется, подбирает с пола лифчик и сует под подушку. Я делаю вид, что смотрю в другую сторону. Жаль, что я еще недостаточно взрослый для ухаживаний. А когда вырасту, будет уже поздно.
– Что ты собираешься делать, Томас?
Я встряхиваюсь. И говорю, что не знаю.
– У тебя есть мать?
Я отвечаю «да», и она радуется, будто это хорошая новость.
– Во сколько она приходит домой?
– По-разному.
– Хочешь подождать ее здесь? Чтобы не сидеть вдвоем с полицейским?
– Спасибо, Бренда.
Как приятно произносить ее имя! Чем позднее мать вернется, тем лучше. Вдыхая аромат духов Бренды Логан и глядя на ее лицо, я почти забываю обо всем остальном. Но из вежливости указываю на колесо, лежащее у входа.
– Вы, наверное, собирались уезжать?
– Я взяла велосипед, потому что опаздывала. Но теперь никакой срочности нет. Я бы всё равно провалила кастинг.
– Кастинг?
– Я работаю топ-моделью с тех пор, как меня исключили из Коллегии врачей. Во всяком случае, пробую. Я начала в том возрасте, в котором обычно девушки уже выходят на пенсию. В 28 лет из этой профессии вылетают, но я пока держусь.
Она наливает себе виски. Я думаю об отце – как он сейчас едет в полицейской машине. Надеюсь, они не будут держать его слишком долго. В последний раз его арестовали, когда он пьяный переходил дорогу по зебре. Владелица автомобиля, которая его сбила, подала иск за поврежденный корпус. Когда на следующее утро отец вернулся домой, то трясся, как отбойный молоток, оттого, что не пил всю ночь.
– Всё, что мне удалось до сих пор заполучить, – продолжает Бренда, бросая взгляд в окно, – это контракт на потные ноги. Ты наверняка видел меня по телевизору. Мою левую ногу.
– Ну конечно! – говорю я, чтобы доставить ей удовольствие.
– Так ты меня узнал?
– А то как же!
Она осушает стакан и улыбается краешком рта.
– Не ври: они вырезали всё, что выше колена. Я снимаю туфли, пшикаю дезодорантом, который
– Флек?
– Мужик в костюме с галстуком, типа клерка, эдакая зануда. В жизни есть три типа мужчин: Флеки, Маки и Жеки.
Я киваю: мол, мне, как мужчине, это известно. Она уточняет:
– Флегматики, Маразматики и Женатики. Поэтому я одна.
Я отвожу глаза, чтобы скрыть радость. Не знаю почему, но от этой девушки исходит такая энергия, что рядом с ней ничего не страшно и всё кажется возможным.
– Сегодня, – продолжает она, – был кастинг по грязным волосам, которые за три секунды становятся роскошными благодаря сухому шампуню «Гидрекс». Как они, по-твоему?
Она срывает свою бейсболку, встряхивает слипшимися, тусклыми, безобразными прядями. Я говорю, что у нее очень вовремя сняли колесо с велосипеда. На секунду она столбенеет, глядя на меня в упор, а потом хлопает ладонью по моей руке.
– Нечасто мужчины говорят мне правду. Спасибо, Томас Дримм.
Я отвечаю «не за что», но и сам поражен собственной откровенностью. Матери, например, я никогда не говорю то, что думаю. В любом случае, искренность – она того стоит: первый раз в жизни девушка назвала меня мужчиной.
– А ведь я вымыла голову с одной стороны, – объясняет она, наклонившись совсем близко. – Справа – неделю назад своим шампунем, слева – «Гидрексом» сегодня утром, чтобы подготовиться к сравнительному тесту. Видишь разницу?
Я трогаю ее волосы, нюхаю их и говорю, что мне больше нравится естественный запах. Она резко выпрямляется и, мгновенно замкнувшись, отходит к окну. Может, я сказал что-то не то. С женщинами всё очень непросто, если не знаешь, как с ними обращаться.
Я брожу по комнате, размышляя, чем загладить свою невольную оплошность. И тут застываю на месте. У стены стоит незаконченная картина. Я узнаю ее, хотя вижу впервые. Невероятное ощущение дежавю. И это приводит меня в смятение намного больше, чем арест отца.