Дидье ван Ковелер – Конец света наступит в четверг (страница 16)

18

На картине изображен мертвый город, полностью захваченный деревьями, которые растут прямо сквозь проломленные крыши и стены. Мощные корни пробивают тротуар, прорастают через ржавые остовы автомобилей. Оторванные афиши свисают с фасадов разрушенных домов. Посреди автозаправочной станции раскинулся огромный дуб, разворотив своим стволом бензоколонки, а на его разросшихся ветках кольцами висят покрышки. Это почему-то действует угнетающе. Вдобавок мне чудится, будто я вижу всё изнутри. Будто я переродился в эти деревья и стены… Такое впечатление, что, глядя на картину, я смотрю на себя самого, только вижу всё хуже и хуже.

Вдруг картина словно оживает: что-то похожее на лиану выскакивает из отверстия сточной трубы, обвивает мою правую ногу и тащит меня к желобу, в котором бурлит поток прозрачной воды, с каждой минутой становящийся всё краснее и краснее…

Я отпрыгиваю, опрокидывая стул. Бренда оборачивается.

– Всё в порядке?

Я отвечаю, что да, и картина очень красивая. Сердце стучит как ненормальное – не реже ста ударов в минуту, – но я стараюсь не подавать вида. Я вспомнил, что уже переживал этот момент. Вчера вечером, в машине матери, одолеваемый мыслями о смерти старика. Может, всякий раз, когда я испытываю сильный шок, как сегодня из-за ареста отца, у меня возникают такие галлюцинации?

Но как я мог вчера оказаться в месте, изображенном на картине – пусть даже это было наваждение, – если увидел его только сейчас? Неужели из-за моей одержимости Брендой я наведываюсь к ней во сне?

– Когда вы написали эту картину?

– Только вчера начала.

Я чувствую, как у меня холодеет в затылке. Пересохшими губами я выговариваю:

– Во сколько?

Она в упор смотрит на меня, подняв брови, потом замечает:

– Если тебя спросят, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, не вздумай говорить, что художественным критиком.

Я выжидательно смотрю на нее. Она добавляет с улыбкой, думая, что обидела меня:

– Я полный ноль в живописи. Просто это успокаивает нервы.

Потом она выглядывает в окно и добавляет:

– Это случайно не твоя мать?

Страх комком подступает к горлу. И правда, перед домом как раз остановилась «Кольза‐800». Мать медленно выходит, и взгляд ее падает на полицейскую машину. Она захлопывает дверцу и беспокойно озирается. На улице ни души, только потрескивают фонари, которые то гаснут, то зажигаются вновь. Деревянной походкой, ссутулившись, мать идет к двери нашего дома, на ходу доставая ключи.

– Иди, – Бренда подталкивает меня к лестнице. – Будто только что вернулся из школы, ничего не знаешь и совершенно спокоен. Если что-то пойдет не так, вывеси носок в чердачном окне.

Смутившись, я спрашиваю невинным тоном: «В каком чердачном окне?» – но это звучит фальшиво.

– В том, что находится напротив моей спальни. И из которого ты подсматриваешь за мной по вечерам.

Я униженно бормочу: «Ах вот как». Она серьезно, почти торжественно смотрит на меня.

– Помнишь, я говорила о трех типах мужчин?

– Флегматики, Маразматики и Женатики, – рапортую я, чтобы доказать свою понятливость.

– Есть еще четвертая категория мужчин, Томас. И ты явно принадлежишь к ней, несмотря на свой юный возраст. Это Умники.

– Ясно, – говорю я, польщенный. – В каком смысле?

– В смысле, они чересчур умные. И поэтому считают меня дурочкой. Ну давай, иди, – смеется она, подталкивая меня к лестнице.

Я спускаюсь, не чуя ног; сердце сжимается, голова горит, во рту пересохло. Так вот какая она, любовь. Это похоже на начало гриппа, когда кажется, что хуже не бывает, зато можно забить на школу. Это желание прыгать до потолка и провалиться сквозь землю. Это ощущение жгучего стыда и в то же время – превосходства над всем миром.

Размахивая сумкой, я бегу через улицу, стараясь взять себя в руки после пережитых волнений. Прежде чем нажать на кнопку звонка, надо состроить обычную невозмутимую мину.

Мать открывает дверь с обеспокоенным и раздраженным видом и впивается в меня ледяным взглядом. Я жду пощечины и криков, но ее губы вдруг раздвигаются в ослепительной улыбке. Она обнимает меня, радостно восклицая:

– Привет, дорогой, я по тебе скучала! Всё в порядке? Не очень устал? Как прошел день?

Она звучно чмокает меня в обе щеки. Обычно я получаю ее поцелуй только вместе с подарком на рождественской елке для сотрудников казино. В коридоре появляется полицейский. Я с удивленным видом говорю ему: «Здравствуйте, мсье!», стараясь изобразить, что озадачен приходом незваного гостя и что привычно принимаю изъявления материнской любви (которыми меня удостоили благодаря его присутствию).

– Томас, сынок, это случайно не ты звонил сегодня ночью в Службу пропавших без вести?

У меня в голове вертятся разные образы. Я вижу улыбку Бренды и отца, сидящего в наручниках между двумя полицейскими. Не знаю, что он им сказал, но, если я отвечу «нет», а он тоже всё отрицал, они поймут, что кто-то из нас троих врет: или он, или моя мать, или я. Значит, надо сказать правду.

– Я звонил, а что?

Огромное облегчение читается в материнском взгляде.

– Зачем ты это сделал? – ласково произносит полицейский с широкой улыбкой.

– По телевизору сказали номер, куда надо звонить тем, кто видел профессора, как его…

– А ты его видел?

– Кажется, да.

– Когда?

– Перед тем как позвонил.

– Где?

Я сочиняю на ходу, будто говорю об очевидных вещах:

– Из окна.

– Ты видел его вчера ночью из этого окна?

– Ну да.

– И ты не стал будить нас, а сразу позвонил в полицию! – восторгается мать.

И она продолжает, беря в свидетели полицейского, который уже не улыбается:

– Какая удача, что у нашего сына чувство гражданского долга развито так же, как и деликатность…

– А что делать такому знаменитому ученому, как профессор Пиктон, в этом районе, где он никого не знает?

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Это провал. Чудовищный промах, которого я не предвидел. Полицейские, конечно, в курсе, что мой отец работал в Цензурном комитете и единственный читал книгу Лео Пиктона. Теперь они сделают вывод, что Пиктон появился на нашей улице отнюдь не случайно, а чтобы встретиться со своим читателем и сообщить ему какую-то секретную информацию.

– Понимаете, – говорю я, изображая сдержанное огорчение, с которым обычно показываю школьный табель родителям, – в это время как раз подъехала машина с родственниками этого пожилого господина. Они назвали его по имени, Альбер, и усадили в машину на заднее сиденье, и тогда я понял, что это другой старик, и положил трубку.

И добавляю, как образцовый Умник:

– Я извиняюсь, что побеспокоил вас по пустякам.

– Я прошу прощения, – поправляет голос профессора Пиктона.

Не веря своим ушам, я резко оборачиваюсь. На пороге стоит здоровенный тип сурового вида в темно-сером костюме со светло-серым галстуком. И в правой руке он держит моего плюшевого медведя.

19

– Здесь проживает Дримм Томас?

Повисает мертвое молчание. Мать и полицейский пристально смотрят на гостя.

– Но это же твой медведь, Томас! – восклицает мать, чтобы разрядить обстановку.

– Разумеется, – ворчит Флегматик, – на этикетке вышито его имя.

Я собираюсь с силами, чтобы убедительно вскрикнуть:

– О, спасибо, мсье, я его потерял! Где вы его нашли?

– Ах ты лицемер, – ухмыляется медведь.