Диас Асылбеков – Вопрос смерти и жизни (страница 2)

Нилас не отвечает. Его тело дрожит от резкой смены температуры, но взгляд замер в одной точке. Сквозь открытый дверной проем он видит отца. Тот неподвижно стоит у кухонного стола, опершись на него тяжелыми кулаками. Перед ним пустые тарелки, а сзади потихоньку начинает свистеть чайник. Отец не смотрит на прихожую, не вмешивается, но Нилас чувствует его присутствие каждой частью тела, как нависшую грозовую тучу.

- Весь в грязи, ботинки в хлам, штаны... Я не выброшу, будешь носить этот кошмар! - продолжает мать, и этот поток кажется бесконечным. А Нилас молчит. - Ты хоть каплю совести имеешь? Мы тебе всё, последнее отдаем! В школе за тебя краснеем каждый раз, соседи смотрят как на оборвыша! Ты понимаешь, что вещи на деревьях не растут? Что нам завтра есть нечего будет, если мы всё на твои «утопленные» железки тратить будем? Ты хоть понимаешь, какую беду в дом приносишь?

Мальчик не моргает. Он видит, как желтый свет кухонной лампы падает на спину отца, подчеркивая его сгорбленные плечи. Ругань матери течет мимо него, превращаясь в серый шум. Ниласу кажется, что если он отведет взгляд от этой застывшей фигуры у стола, то мир окончательно снесёт его с ног.

- Молчишь? Опять молчишь? Уставился в одну точку! - мама дергает его за плечо, заставляя пошатнуться. - Я к кому обращаюсь? К стене? Ты хоть каплю благодарности за всё, что мы делаем, проявить можешь?

А отец всё так же стоит у стола, и эта тишина пугает Ниласа гораздо сильнее, чем крик. Папа медленно раскладывает еду по тарелкам. Звук скрежета ложки об алюминиевую кастрюлю звучит сухо и отчетливо. Нилас ни за что бы не стал записывать такой ужасный звук. Отец выходит из кухни, вытирая руки о полотенце, и одним коротким жестом останавливает поток маминой ругани.

- Хватит, дорогая. Дай мне с ним поговорить, - его голос звучит низко и густо, сразу прекратив истерику в прихожей.

Мать замолкает на полуслове, подхватывает мокрую гору одежды и уходит в ванную, оставляя их двоих в тяжелой, пахнущей пылью тишине коридора. Отец подходит ближе. Нилас стоит голый и мокрый посреди прихожей, с открытой уличной дверью. Кожа покрылась пупырышками, а в животе всё сжалось в тугой холодный узел.

- Слушай меня внимательно, сын, - начинает он, и в его интонации нет злости, только суровая, холодная нотация. - Ты сегодня плачешь по железке. По диктофону. А на стройке сегодня человека не стало. Степан, из бригады каменщиков, сорвался с лесов. Насмерть. Видишь разницу между своей бедой и настоящей?

Отец убирает руки за спину, четко проговаривая каждое слово.

- Дома, которые война в труху превратила, сами себя не поднимут. Людям спать негде. Стены нужны, крыши. А строить теперь некому. Поэтому я свой отпуск закрываю. Завтра же выхожу на объект, на место Степана. Буду работать там, где он умер.

Отец делает паузу, вглядываясь в лицо Ниласа, пытаясь найти в нем понимание своих слов.

- Это и называется - мужской поступок. Когда не «хочу», а «надо». Когда ты идешь туда, где страшно и тяжело, потому что за твоей спиной семья, которую надо кормить. Я иду туда за честными деньгами, чтобы у тебя на столе был хлеб, а на плечах - новая одежда взамен той, что ты сегодня испортил в реке. Жизнь, Нилас, - это не коллекционирование звуков. Жизнь - это ответственность. Запомни это на всю оставшуюся жизнь. Ты это понимаешь?

Он кладет тяжелую ладонь Ниласу на затылок и слегка надавливает, заставляя смотреть себе прямо в глаза.

- Ты благодарен мне за это?

Нилас поднимает голову. В глазах отца только сухая мораль. Мальчик понимает, что сейчас от него ждут одного слова. Только оно может закончить этот разговор.

- Спасибо, папа, - говорит Нилас. Его голос звучит плоско, как чужой.

- И тебе спасибо, сын. Что понимаешь, - отец удовлетворенно кивает. - А теперь марш в душ. Смой с себя этот позор. И полей цветы, не заставляй маму снова кричать.

Нилас стоит у доски, вцепившись пальцами в края тетради. В классе пахнет мокрой старой тряпкой, пропитавшейся мелом и застоявшимся теплом из радиаторов. Листы тетради слегка подрагивают. На доске выведено имя автора: Алекс Сильбед. Его рассказ «Город пустых колодцев» остался на страницах учебника черно-белой массой букв, но в голове у Ниласа он звучит по-другому.

На задних партах неразборчивая болтовня. Девчонки склонили головы друг к другу, делясь секретами. Резко раздается шуршание фантика. Для Ниласа этот звук перекрывает всё: он колючий, дешевый и липкий. Учитель кивает. Нилас опускает глаза в тетрадь и начинает читать. Голос у него тихий, лишенный интонаций, но каждое слово он выговаривает отчетливо.

- В этом рассказе все люди радуются, что у них теперь есть водопровод. Они говорят, что колодцы - это старые дыры в земле, которые только занимают место. Что вода из крана течет правильно и понятно. Люди в городе засыпают колодцы камнями и мусором, чтобы никто случайно не упал. Все говорят, что это рассказ о прогрессе. Но мне кажется, что это рассказ о страхе.

Шуршание фантиков превращается в фон, к которому привыкаешь после долгих лет отвращения. Нилас чувствует на себе чей-то взгляд. Не такой, как у учителя - оценивающий и скучающий, - а другой. Прямой и тяжелый. Он поднимает глаза. На среднем ряду сидит Криста. Новая девочка. Она не шепчется, не рисует на полях. Она сидит идеально прямо, чуть подавшись вперед. Её глаза кажутся Ниласу огромными колодцами из рассказа. В них нет осуждения, только ледяное, почти болезненное любопытство. Нилас сглатывает и продолжает.

- Самое важное - это мальчик, который нашел последний колодец. Он не хочет из него пить. Ему просто нравится, что там темно и очень глубоко. Он бросает туда слово, и оно летит долго-долго, а потом возвращается к нему тишиной. Мальчик понимает: колодец нужен не для воды. Он нужен для того, чтобы в городе было место, где можно услышать себя. Смерть колодцев - это когда в городе становится слишком шумно от работающих труб, и никто больше не может услышать своего эха. Мне жалко мальчика. Ему придется научиться быть громким, как все остальные, чтобы его не считали глупым.

Нилас замолкает. В классе повисает пауза. Девчонки на задней парте снова шуршат оберткой. Криста не отводит глаз. Её взгляд не детский, в нём нет ни насмешки, ни желания угодить учителю. Это взгляд человека, который увидел трещину в стене и хочет просунуть в неё пальцы. Нилас чувствует, как во рту пересыхает. Он не выдерживает этого неподвижного, сверлящего внимания.

- Что? - срывается у него с губ. Голос звучит резче, чем он хотел.

Криста на секунду вздрагивает, её ресницы едва заметно дрожат, но она не отворачивается. Учительница уже поднялась со своего места, шурша юбкой, готовая проводить Ниласа к парте и закончить эту странную паузу.

- Криста, у тебя есть вопрос к Ниласу? - спрашивает учительница, поправляя очки. В её голосе слышится поощрение: новенькая проявляет активность, это хорошо для журнала. Криста медленно выпрямляется. На задней парте девчонки перестают шуршать фантиками.

- Ты сказал, что мальчику нравится пустота, - произносит она тихо, но её голос отчетливо слышен в каждом углу кабинета. - Но ведь пустоты не бывает. Там всегда есть темнота, холод или сырость. Так что именно он ищет: место, где ничего нет, или место, где его самого наконец-то не будет слышно?

Слова падают в тишину класса, как камни в колодец. Учительница замирает, вопрос явно не из методички. Нилас чувствует, как внутри него что-то обрывается.

Он открывает рот, чтобы сказать что-то простое. Про сюжет. Про автора. Про то, что это просто школьное задание. Но слова застревают в горле комом. Он пытается подобрать слова, пробует их на вкус, но они кажутся ему слишком мелкими и хрупкими для такого вопроса. Он смотрит на Кристу, и ему кажется, что она уже знает ответ. Что она видит его насквозь - голого, промокшего, трясущегося от холода.

- Я... я не знаю.

- Что ж, вопрос действительно сложный, - поспешно вмешивается учительница, кладя руку Ниласу на плечо. - Молодец, Криста, очень глубокое замечание. Всё, Нилас? Довольно... своеобразная трактовка. Ты упустил момент созидательного труда, но за смелость мнения могу поставить четыре. Не забудь взять конфету за хороший ответ.

Нилас идет к своей парте, чувствуя, как ватными становятся ноги. Он проходит мимо Кристы. Она провожает его взглядом, и в глубине её глаз мелькает что-то похожее на узнавание. Словно они оба два сломанных колодца в городе, где вовсю гудит водопровод.

Учитель осторожно кладет перед ним конфету в блестящей, ядовито-розовой обертке.

- Сказала же, взять конфету, - она улыбается ему какой-то особенной, мягкой улыбкой.

Нилас смотрит на фантик. Под светом ламп обертка кажется колючей. Он знает: если ее коснуться, она издаст этот сухой, пронзительный звук, который вопьется в уши. Ему не нужна эта сладость. Ему вообще не нужно ничего, что издает неприятный шум.

На задних партах тут же закипает жизнь. Лес рук взмывает вверх, стулья скребут по линолеуму.

- А я еще не всё сказала по рассказу! - выкрикивает одна из девочек, та самая, что шуршала громче всех.

Учительница оборачивается, строго поправляя очки.

- Вы уже отвечали, девочки. Я же вижу, что вам просто нужны конфеты, а не Сильбед.