Диана Ярина – Развод. За пределом в 50 (страница 24)

Только по звуку его дыхания становится ясно, что он не согласен с моими словами, что он не примет такого «прощения».

Я бы тоже не приняла.

Это как плевок в лицо.

Оскорбление…

Слова не имеют ни веса, ни смысла, если лишены искренности.

— Я всегда исполнял твои желания и капризы, какими бы безумными они ни казались. Сейчас ты жаждешь развода… — делает паузу. — И кто я такой, чтобы отговаривать тебя, да? Мы стали чужими. Будет тебе развод, Тоня. И не переживай. По миру с протянутой рукой тебе идти не придется.

***

На развод мы оба пришли, будто на праздник.

Я с утра провозилась не меньше часа с укладкой, по моей просьбе дочь меня накрасила поярче, а то я совсем перестала краситься и, кажется, уже забыла, как это делается. Мое красное платье с открытыми плечами смотрелось, наверное, слишком празднично и вызывающе для подобного мероприятия.

Но я упорно его надела.

Ярослав тоже не стал отставать.

Постригся короче, надел свой новым костюм.

Красивый, статный, седовласый мужчина с грозным лицом.

Я будто увидела его впервые и долго не могла отвести взгляд, только сейчас заметила, как сильно он поседел за последние несколько лет.

У меня даже мелькает мысль, что я могу быть к нему иногда несправедлива, но потом я быстро прогоняю эти неуместные метания.

Развод, значит, развод.

Судья назначил нам время на примирение, при разводе это обычная практика. Мы в два голоса убеждали, что нам это не надо. Но никто нас слушать не стал, разумеется.

Так положено, и точка.

Мы выходим из здания суда, словно чужие люди. Остановившись на высоких ступенях крыльца, делаю последнее, что стоит сделать в этой ситуации.

— Держи, Ярослав, оно твое.

Кольцо легко соскальзывает с пальцы.

Наверное, это просто от того, что я похудела. Но я вижу в этом другой смысл: обручальное кольцо только и ждало этого момента.

Ярослав смотрит на протянутое ему кольцо и засовывает ладони глубоко в карманы брюк.

— Это обручальное кольцо. Что я, по-твоему, должен с ним делать? Хранить?

— Даже не знаю.

— Я надевал его тебе на палец не для того, чтобы снимать! — говорить отрывисто.

Моя рука с кольцом протянута.

Внезапно, откуда ни возьмись, появляется Любка и, прильнув к плечу Ярослава, со смехом говорит:

— Красивое колечко! Я бы себе такое хотела…

Глава 22. Она

Смотрю на Любу, потом на Ярослава и выдыхаю:

— Яр, никогда бы не подумала, что ты будешь экономить на своей женщине! Хоть какое-то содержание ей выдели, что ли? Потому что это ни в какие ворота уже не лезет, честное слово… Позорно как-то.

Люба переводит на меня недовольный взгляд.

— О чем это ты, Тоня?

— О том, Люб. Самой не стремно? Тут чужое колечко доношу, там квартиру чужую сдам и немного денежек заработаю, тут мужичка чужого потискаю… Так недолго дойти и до того, что ты за мной и платья начнешь донашивать, и даже ношеные трусы не побрезгуешь взять!

Ахнув, Любка в миг побагровела, у нее даже ноздри начали раздуваться от гнева.

— Ярослав, ты только не позорься, — прошу я. — Мне потом за тебя перед общими знакомыми еще краснеть. Приведешь молодуху свою, а не ней мои украшения и платья красуются. Выслушивать потом, что ты в жмота превратился, что женщина у тебя больше напоминает побирушку какую-то, чем даму, полную осознания собственного достоинства…

— Кляча старая! Изможденная, унылая кляча! — выкрикивает Люба.

— Рот захлопни, — цедит сквозь зубы Ярослав и резко отбирает у меня кольцо. — За мной! — командует он Любке.

Муж идет первым, он сердито шагает прочь, Любка семенит за ним. Будь у нее хвостик, она бы сейчас заискивающе им виляла…

Они говорят о чем-то в отдалении, я же вызываю такси и еду в квартиру, где сейчас живу.

Сжимаю пульсирующую переносицу.

Одному богу известно, чего мне стоило держаться так холодно и невозмутимо на суде и, в особенности после него.

Но я дала себе слово, что больше не доставлю чужим, злым людям удовольствия наблюдать мои слезы.

Они только мои… И у них не будет свидетеля.

***

— Мам, как прошло? — звонит Варя.

— Хорошо. Мы не поскандалили, если ты переживаешь об этом.

— Я, в общем, переживаю. Может быть, вам пришло в голову помириться? — спрашивает она с тихой надеждой.

Интонации ее голоса берут за душу, за живое берут.

Варя может быть жесткой и даже циничной, но она, наверное, просто научилась держать броню.

Сейчас я понимаю, что она сдерживается с трудом, что ей грустно, грустно всем нам от того, что семья распалась…

— Нет, Варь. Это невозможно. А после суда… так вообще… Цирк с главной клоунессой на выезде.

— Что ты подразумеваешь под этими словами?

— Как что, Варь. Новую любовь твоего отца. Поджидала возле здания суда.

— Сучка. Я бы ей лохмы повыдирала, мам, на твоем месте. Еще тогда. На дне рождении отца… Теперь не удивляйся, что она считает себя вправе творить беспредел.

— Мне все равно, Варь! Через месяц это закончится.

Дочь молчит, потом тяжело вздыхает.

— Ладно, я сейчас позвоню отцу, а вообще… мы сегодня с Колей хотели сходить в кафе. Вдвоем… Если ты не против, я бы оставила Машу с тобой. Кажется, вы здорово поладили. Ленка в гости тоже хотела…

— Да, отличная идея. Мы так и сделаем. Напиши, во сколько подъехать.

— Напишу, мам, целую.

Есть одна радость в том, что происходит сейчас вокруг меня — это то, что с дочерьми я сблизилась.

Пока машина едет к месту назначения, я подвожу итоги случившегося.

Пытаюсь разделить на хорошо и плохо.

Но мысли путаются, и почему-то мне кажется, что мы потеряли гораздо, чем приобрели.