Диана Ярина – Развод. Без оглядки на прошлое (страница 47)

— Пап, от тебя в последнее время многовато проблем, ты не находишь? — устало произносит Андрей. — Ладно, ты себя не жалеешь. Твое право, как говорится. Но маму-то ты зачем собирался угробить?

Я смотрю на сына и больше не вижу в нем беззаботного юнца, мечтателя с дурацкими идеями стартапов… Это взрослый мужчина, хлебнувший горя большой ложкой. У него между бровей появился залом, которого не было раньше.

Мое зрение сейчас ясное, четкость такая, будто кто-то настроил фокус. Поэтому я вижу все так, как оно есть.

Без мутных, заблюренных фильтров самообмана.

Эгоистичный страх, воле которого я поддался, стоил мне семьи.

Всю жизнь я старался ради других и решил, что могу пожить и для себя. Все, что угодно, лишь бы не быть жалким, трясущимся стариком в глазах жены и детей. По большей части, в глазах жены, а дети… Я для них всегда буду никем иным, кроме как родителем.

— Пап, это была шутка. Неудачная, да. Как мама?

— Хорошо. Спит. Говорят, давление, стресс.

— А сам как?

— Нормально.

— У тебя пальцы трясутся.

Есть такое…

Все это время я запрещал себе думать о том, каково будет Нине.

Я воздвиг в голове некую модель, как можно избежать быть немощным и жалким, каждому отвел роль. Возомнил себя режиссером? Хреновый из меня вышел режиссер, и мои близкие — не актеры, и жизнь, оказывается, тот еще говенный спектакль с неожиданными сюрпризами.

Я сел в лужу и провалился.

Бил больно и прицельно, отдав предпочтение ненависти в сравнении с жалостью.

Нина была обязана меня возненавидеть. О тех, кого ненавидят, не плачут. Не скорбят до разбитого сердца.

Дом был бы хранилищем воспоминаний, и я знал, что Нина будет на каждом углу спотыкаться о прошлое, страдать.

Я решил, что отсечь махом будет не так больно…

Плюс Ника подпевала всему, что я плел. И я был рад обмануться…

Заигрался. Переиграл самого себя…

Споткнулся, как мальчишка, который забыл завязать шнурки!

Поделом мне…

Просить прощения бесполезно. Я бы не простил… Самого себе не простил.

И если даже я, знающий себя самого, понимающий все мотивы, себе не прощаю поступков, то как другие могут меня простить?

Не стоит и пытаться.

Быть одному — то, чего я так добивался, будет меньшим наказанием из всех возможных.

— Пап, там Ника...

— Потом. Оставь меня.

Сын выходит.

Я тру грудную клетку, никак не могу избавиться от тяжести, которая тянет сердце вниз.

Груз вины, заблуждений.

Нина спит. Я посижу рядом, пока есть такая возможность.

Я был уверен, что все просчитал, но не учел одного — слабым может оказаться не только мое сердце, но и сердце женщины, которую я любил.

Только сегодня, когда Нине стало плохо, я понял, что есть страхи сильнее и больше, чем те, от которых я бежал…

Я предпочел быть проклятым, потерянным и ненавистным, чем потерять самому.

Теперь никак не могу успокоиться, потому что посмотрел в глаза своему настоящему страху, и у него остекленевшие глаза любимой женщины…

Глава 42. Она

Я открываю глаза, поняв, что нахожусь в больнице. Осторожно веду головой из стороны в сторону и замечаю Захара. Он сидит в кресле, глаза закрыты.

Впервые за последнее время имею возможность разглядеть его неспеша, по-новому, отмечая все изменения. Даже не те, что оставили перенесенные испытания и операции, но другие, те, что гораздо глубже, и в то же время на виду.

Когда каждый день находишься рядом с близким человеком, привыкаешь к нему настолько, что все изменения происходят незаметно, и с каждым новым днем тебе кажется, что он — тот же, что и вчера.

Но со стороны все видится иначе.

От того посторонним так видны изменения, именно поэтому свои дети растут быстро, но чужие — еще быстрее.

Именно поэтому твой родной и до боли знакомый человек может оказаться другим, а ты и не замечаешь этого.

Лишь отстранившись на время, потом появляется возможность посмотреть новым, ясным взглядом, отметив все произошедшие изменения.

Грудная клетка Захара вздымается и опускается.

Я понимаю, что он спит, но спит неспокойно.

Глазные яблоки беспокойно двигаются под веками.

Лицо осунулось и потемнело, залом между бровей глубокий, скорбные складки возле губ не дадут обмануться: прожитые годы оставили след, и последние события для него тоже оказались непростыми.

В волосах значительно больше седины, чем прежде. Сейчас Захар выглядит гораздо взрослее и без бороды…

Его поведение и поступки все еще загадка для меня. Я бы так не смогла, но чужая душа — потемки. Обманываться не стоит, даже самый близкий имеет свои секреты, а его мысли — загадка.

Внезапно я понимаю, что Захар открывает глаза.

Он распахнул их и моргнул несколько раз, глядя на меня. Его взгляд наполняется осознанностью.

Я могла бы сделать вид, будто сплю, чтобы избежать разговора или просто контакта глаза в глаза, но не стала этого делать.

Мне нечего стесняться или стыдиться.

Надеюсь, что и у него больше не осталось для меня неприятных сюрпризов.

— Как ты, Нина? — пересохшим голосом интересуется Захар.

— Я в порядке. Не стоило привозить меня в больницу.

— У тебя железодефицитная анемия, ферритин понижен. Давление скачет… Стресс. Я считаю, тебе нужно в отпуск.

— Мы планировали в этом году, помнишь?

— Ага, — кивает.

— Знала бы я, что ты задумал, не стала бы так забивать голову всем…

— Отчего же? Ты не зря выбирала лучший отель, пляж… Поедешь, отдохнешь.

— С каких это пор ты решил, будто до сих пор имеешь право распоряжаться моей жизнью и советовать, что мне делать?

— Прости, привычка. Знаешь, это не так-то просто. Можно умом решить перечеркнуть все, но привычки, чувства и привязанности тянут обратно и не дадут обмануться. Поэтому я все равно срывался. На тебя и к тебе. Вот здесь… — постукивает по своему виску. — Я решил, будто самый умный и здорово все просчитал. Для себя. Оказалось, я не самый умный, и, даже если бы это было так, в жизни не только ум играет роль. Эмоции, чувства… Воля случая. Все это играет куда большую роль, но я решил обмануться, и вот к чему это привело. Мне жаль. Мне искренне жаль, что, покатившись к обрыву, я потянул за собой всех — семью, детей, но, прежде всего, тебя. То, что я сделал непростительно, но я все-таки прошу прощения. За все. Я бы сам себя не простил, поэтому… Каждый раз, когда я начинал говорить или приходил к мысли, что нужно объясниться, мой язык будто немел или нес такую несусветную чушь.. Иногда мне кажется, что я тронулся умом, и все это… просто дурное представление в моей голове. Но потом я понимаю, эта та реальность, которую я создал. Мне стало страшно, когда тебе стало плохо, и я не знаю, что мне делать с этим страхом. Чувствую себя трусливым зайцем на прицеле охотника.